шлемом. Что-то щёлкнуло, и зеркальная поверхность плавно сдвинулась вверх, открывая лицо.

Из-под стекла на него смотрела девушка.

Короткие тёмные волосы, бледная, почти прозрачная кожа — но не та болезненная бледность, к которой привык Матвей, глядя на своих в подвале. Чистая. Лишённая грязи, страданий, синяков под глазами. Взгляд — прямой, изучающий, без страха. В её левой руке был небольшой чёрный прибор с антенной, направленный в его сторону.

— Я подключилась к вашему каналу, — снова раздался голос в шлеме. — Он, — она едва заметно кивнула в сторону Петровича, — когда понял это, отключил питание рации. Он нас не слышит. Говорим только мы.

Голос шёл с запозданием на долю секунды — цифровая обработка, подумал Матвей. Или у меня галлюцинации.

— Я не хочу причинять вам вреда, — продолжала девушка. — Давай поговорим.

Матвей услышал какой-то гул, покосился на Петровича. Тот что-то кричал, но звук голоса глушил его шлем и ветер. По искажённому от злости лицу было понятно: он не рад встрече. Не рад той, кто следила за ними, взломала их защищённый канал и каким-то невероятным образом сумела поставить многотонный контейнер на крышу пятиэтажки. В его мире на такие вопросы был только один ответ — уничтожить угрозу, пока она не уничтожила тебя.

Не опуская обреза, Петрович боком, не сводя глаз с девушки, приблизился к Матвею. Одной рукой он выдрал из разъёма на груди провод прямой связи и сунул Матвею в перчатку.

Матвей, дрожа от адреналина, отстегнул свой клапан и воткнул штекер. В уши ворвался хрип, полный бессильной злобы:

— золотые горы наобещает, а потом из-за угла её люди и выскочат! На органы, Матвей! На органы распотрошат всех! Или на фарш. Убить её надо, пока не поздно, и бежать! Сейчас же! А перед этим

Голос Петровича срывался на визг, и в этом визге звучал не просто страх — ужас, въевшийся в подкорку. Ужас человека, который видел слишком много, чтобы верить в чудеса.

Матвей сжал провод так, что заныли пальцы. Перед глазами, как от вспышки, пронеслись картинки из прошлого. Не абстрактные «органы», а конкретный, до мелочей отчётливый образ.

Подвал госпиталя у «штыков».

Длинный стол из нержавейки. Мешки со льдом в углу. И «доктор» в прозрачном фартуке, залитом кровью, который с довольным видом говорил: «Здоровый экземпляр. Печень и почки в удовлетворительном состоянии. Сердце, может, чуток посажено, но для полковника сойдёт». А по стенам висели не карты, а схемы с группами крови и списки «доноров» с отметками «использован».

Матвей сглотнул, прогоняя видение.

— Петрович, — закричал он, и голос его прозвучал резко, но с новой, стальной нотой, которую он сам в себе не ожидал. — Я видел, как работают «штыки». Они не оставляют следов у дверей и не играют в радио-жмурки. Они приходят ночью, вышибают двери и зачищают всё за пять минут. Если бы она была от них, нас бы уже не было.

Петрович тяжело дышал в микрофон. Сопение было влажным, хриплым.

— Они, она — Он запнулся, не находя слов. — Хитрожопые они. Чёрт их знает, зачем это представление. Грохнуть её, и забыть как страшный сон.

Матвей посмотрел на девушку. Та стояла неподвижно, опустив прибор, и ждала. Спокойно, терпеливо, будто у неё в запасе была вечность.

— Я поговорю с ней, — сказал Матвей. — Один. Прикрой. Если что — стреляй.

Он не успел обернуться к незнакомке, как в его шлеме раздался её голос.

— У вас проблемы с фильтрами системы принудительной вентиляции, — женский голос был спокойный, ровный, будничный. Как прогноз погоды в прошлой жизни.

Петрович тоже слышал его. Дёрнулся всем телом, инстинктивно потянувшись к разъёму на груди, чтобы вырвать провод, оборвать этот голос, вернуться в тишину, где всё было понятно и просто, словно он боялся услышать что-то, что заразит его. Но Матвей схватил его за руку. Крепко. Сжал. И не отпускал, сдерживая попытки Петровича оборвать связь.

Это был вызов. Прямой и немой. Матвей впервые пошёл ему наперекор. Не в мелочи, не в споре о маршруте — в главном. В решении, от которого могла зависеть их жизнь.

Петрович напрягся, пытаясь вырваться. Жилы на шее вздулись, под кожей заходили жгуты. Рука Матвея дрожала от усилия — старик был сильнее, гораздо сильнее, но парень вцепился мёртвой хваткой, вложив в этот жест всё, что у него было. Он держал его руку, не позволяя отключить интерфейс прямой связи.

— Давай дослушаем! — прошипел он в микрофон, глядя Петровичу прямо в глаза сквозь мутные стёкла шлемов. — Не будь таким упрямым.

Секунда. Две. Три.

Петрович замер. Не расслабился, но перестал вырываться.

Голос девушки вновь зазвучал.

— И у вас закончились йодные таблетки. А соль в запасах — облучённая, — быстро, почти без пауз, заговорила девушка. Слова её падали, как удары молота по наковальне, — холодные, точные, неотвратимые. — Без йода ваши самодельные респираторы бесполезны против стронция-90 в пыли. Через неделю он начнёт накапливаться в костях. Через три месяца двигаться сможет только самый крепкий. И то недолго. У детей метаболизм быстрее, так что первой умрёт девочка.

Она сделала паузу. Короткую, но ощутимую. Достаточную, чтобы слова достигли цели.

— Я могу вам помочь. В обмен на услугу.

Она опустила прибор.

Слова «девочка» и «умрёт», соединённые в одном предложении, сработали как выстрел в упор.

В голове Петровича не просто мелькнула мысль — рухнула плотина. Он увидел не Ирку. Другую девочку. Давнюю, из первых недель хаоса, когда они с Верой ещё пытались пробиться к эвакуационному пункту.

На дороге, в грязи, сидела маленькая фигурка в слишком большом пальто. Она не плакала. Она что-то жевала. Петрович, тогда ещё не очерствевший окончательно, сунул ей пол пайка сухаря. Девочка посмотрела на него пустыми глазами и протянула руку. Не за сухарём. Она протягивала ему то, что жевала. Кусок обгоревшей, странной кожи.

Он так и не понял, что это было. Не хотел этого осознавать. Отшатнулся, и в его глазах она прочла то, что читала уже сотню раз, — омерзение. Её лицо исказилось не плачем, а какой-то древней, недетской ненавистью. Он ушёл.

Он ни разу не рассказал об этом Вере. Никогда. Это стало его ношей, чёрным камнем на дне души, о который он спотыкался каждую ночь, когда не мог уснуть.

И теперь эти слова — «девочка умрёт» — вернули к нему тот пустой взгляд. Вкус пепла во рту. Он не