груди. Елена Викторовна вынесла на крыльцо чайник и чашки, будто собиралась смотреть не тренировку, а культурную программу. Не хватало только афиши: «Сегодня во дворе. Вениамин и его попытка выжить. Начало в 16:04».

Вениамин опустился на коврик, принял положение планки и сразу понял, что тело восприняло это как личное оскорбление.

Первые десять секунд прошли нормально.

На пятнадцатой секунде локти начали задавать вопросы.

На двадцатой пресс отправил официальное уведомление: «Мы не подписывались».

На тридцатой Вениамин понял, что время в планке течёт иначе. Где-то во вселенной люди успевали жениться, развестись, родить троих детей и взять ипотеку, а Сергей Павлович всё ещё говорил:

— Тридцать пять секунд.

— Всего? — выдохнул Вениамин.

— Всего.

Лика присела рядом.

— Дыши.

— Я дышу.

— Ты шипишь.

— Это новая техника.

Елена Викторовна с крыльца добавила:

— Хорошая спина. Только таз чуть ниже.

Вениамин хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент его таз действительно стал главной темой внутреннего собрания. Он попытался опустить его чуть ниже, и всё тело задрожало, как старый холодильник перед отпуском.

— Сорок восемь, — сказал Сергей Павлович.

— Это секунды или годы моей жизни? — прохрипел Вениамин.

Лика засмеялась, но тут же прикрыла рот рукой.

— Держись.

Он держался. Не потому, что мог. А потому, что Лика смотрела на него с такой тёплой насмешливой нежностью, что падать было нельзя. Ну, точнее, падать было можно, но желательно эффектно.

— Минута, — сказал Сергей Павлович.

Вениамин решил, что этого достаточно для истории, легенды и, возможно, памятной таблички. Он мягко опустился на коврик, что со стороны, вероятно, выглядело как «рухнул лицом вниз, но с достоинством».

— Жив? — спросила Лика.

— Частично.

Сергей Павлович кивнул.

— Неплохо.

Одно слово. «Неплохо». Вениамин почувствовал себя так, будто ему выдали медаль. Маленькую. Железную. С острыми краями.

— Теперь забег.

— Простите, что? — Вениамин поднял голову.

— Пять километров. Лёгкий темп.

— Сергей Павлович, я очень уважаю вашу семью, вашу дочь и физическую культуру в целом, но словосочетание «лёгкий темп» и «пять километров» в моей картине мира не стоят рядом.

— Значит, расширим картину мира.

Лика шагнула вперёд.

— Пап, может, не надо?

— Лика, никто не заставляет. Вениамин может отказаться.

Все посмотрели на Вениамина.

О, это была ловушка. Культурная, вежливая, семейная ловушка с хорошим газоном и травяным чаем. Отказаться он мог. Конечно мог. Но тогда всю оставшуюся жизнь, проходя мимо кроссовок, он слышал бы голос собственного самолюбия: «Ну что, чемпион дивана?»

— Я побегу, — сказал он.

Лика медленно повернула к нему голову.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что твой папа сказал «может отказаться» таким голосом, что у меня отказались отказываться отказы.

Елена Викторовна весело улыбнулась.

— Мне он нравится.

— Пока рано, — сказал Сергей Павлович. — Посмотрим после третьего километра.

Вениамин переоделся в запасную спортивную футболку, которую предусмотрительно взял с собой. Паша настоял.

— Пап, — сказал он утром, — если отец Лики спортсмен, там обязательно будет что-то вроде «а давайте просто прогуляемся до соседней области». Возьми форму.

— Ты пугаешь меня.

— Я готовлю тебя к жизни.

Сейчас Вениамин мысленно поблагодарил сына. Правда, кроссовки были его обычные, городские, не совсем беговые. Но отступать было поздно.

Маршрут проходил по лесной дорожке вокруг посёлка. Сергей Павлович бежал впереди ровно и спокойно, как человек, для которого пять километров — это способ проверить, не остыл ли чай. Лика бежала рядом с Вениамином. Елена Викторовна осталась дома готовить ужин, но перед стартом вручила ему бутылку воды и сказала:

— Если станет тяжело, не геройствуйте.

— Спасибо, — искренне сказал Вениамин.

— Просто переходите на быстрый шаг. Сергей всё равно заметит, но хотя бы колени сохраните.

Первый километр Вениамин держался бодро. Даже попытался пошутить.

— Знаешь, Лика, в этом есть что-то романтичное. Лес. Свежий воздух. Мы вдвоём. Твой отец впереди, как командир отряда особого назначения.

— Он тебя не слышит.

— Жаль. Я надеялся, он оценит.

— Он оценит пульс.

— У него есть прибор?

— У него есть взгляд.

На втором километре романтика стала менее очевидной. Лес всё ещё был красивым, воздух свежим, Лика рядом, но ноги Вениамина начали подозревать, что их обманом втянули в авантюру. Дыхание сбилось. Где-то внутри проснулся тот самый раненый тюлень из кроссфит-зала и начал репетировать.

— Темп нормальный? — спросила Лика.

— Великолепный, — сказал Вениамин. — Если мы убегаем от налоговой проверки.

— Можно медленнее.

— Нет-нет. Я в порядке.

— Ты красный.

— Это я выражаю энтузиазм кожей.

Сергей Павлович обернулся.

— Не разговаривайте на подъёме. Экономьте дыхание.

Вениамин посмотрел вперёд и увидел подъём. Не Эверест, конечно. Но в его текущем состоянии это была горная система с собственным климатом.

— А можно я буду экономить всё тело? — тихо спросил он.

Лика улыбнулась.

— Давай коротким шагом. Я рядом.

Эти два слова, «я рядом», оказались лучше любого энергетика. Вениамин кивнул и побежал дальше. Медленно, упрямо, неуклюже, но побежал.

На третьем километре случилась трагедия.

У него развязался шнурок.

В обычной жизни развязанный шнурок — мелочь. Наклонился, завязал, пошёл дальше. Но после планки, двух с половиной километров и знакомства с отцом любимой женщины наклониться означало заключить рискованный договор с гравитацией.

— Стоп, — выдохнул Вениамин. — Шнурок.

Сергей Павлович остановился мгновенно.

— Завяжите.

Вениамин наклонился.

И понял, что не может.

Не потому, что не умел. Умел. В его жизни были шнурки, банты, галстуки и однажды даже детский костюм робота из картона, который они с Пашей собирали всю ночь. Но сейчас мышцы спины сказали: «Ты серьёзно? После всего, что между нами было?»

Он замер в странной позе, согнувшись наполовину.

— Всё нормально? — спросила Лика.

— Да. Я просто… думаю о шнурке.

— Глубоко?

— Философски.

Сергей Павлович стоял и смотрел. Не смеялся. Не торопил. Просто смотрел так, словно фиксировал данные эксперимента.

Вениамин стиснул зубы, дотянулся до шнурка и начал завязывать. Пальцы, вспотевшие и слегка дрожащие, вели себя как стажёры в первый рабочий день. Петля не получалась. Узел расползался. Лика уже шагнула, чтобы помочь, но он поднял ладонь.

— Не надо.

— Вень…

— Я сам.

Это было глупо. Абсолютно. Но важно.

Он завязал шнурок. Криво. Неровно. Бант получился похожим на испуганную бабочку, пережившую стихийное бедствие. Но он держался.