тут же сделала пометку поверх пометки, потому что до меня дошло, чем именно мы с Максом так удобны продюсерам.

Мы тоже были — нельзя не смотреть.

Это открытие я аккуратно отложила на потом. На потом у меня скапливалась уже целая полка открытий, которую я старательно не разбирала.

Дальше детектор поработал конвейером — пятнадцать пар, пятнадцать приговоров.

Денис с Алёной получили честные семьдесят восемь — гладко, красиво, скучновато, как реклама йогурта.

Снежана с Гариком — шестьдесят, причём на оглашении Снежана успела пустить «благородную» слезу, ни кадром раньше нужной секунды.

А на дне шкалы скучковались амёбы.

Пара, что весь эфир просидела, уткнувшись каждый в свой телефон.

Пара, которая улыбалась так старательно, что к финалу у обоих, кажется, сведёт лица.

И — куда же без них — Очкарик с напарницей: стрелка, дёрнувшись, поползла вниз, до двадцати двух, будто ей самой стало неловко.

— Двадцать два процента, — скорбно объявил Артур. — В этот вечер нас покидают три пары.

— Это из-за лифта, — обречённо сказал Очкарик.

Никто уже не смеялся. Все всё поняли. Я тоже. Эти трое уходят.

Я ещё в первый день расставила галочки — у меня на амёб глаз намётанный, — но, против собственного ожидания, злорадства не почувствовала. Несколько в сущности неплохих людей просто оказались слишком обычными для места, где обычность карается смертной казнью через невключение в эфир.

* * *

— А теперь, — Артур развернулся к нам, и багровый свет лёг ему на зубы так, что улыбка стала почти зловещей, — Вероника и Максим. Подойдите к детектору.

Мы подошли. Макс взял меня за руку. Я улыбнулась.

— Перед тем как прибор скажет своё слово, — пропел Артур, — один вопрос. Максим. Посмотри на свою пару и скажи стране: что ты почувствовал, когда увидел её впервые?

Вот это был удар ниже пояса. Потому что впервые он увидел меня на распределении, и почувствовал, надо полагать, желание немедленно подать в суд.

Макс повернулся ко мне. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы зал затаил дыхание.

— Я подумал, — сказал он медленно, — что наконец-то вижу человека, который не будет мне поддакивать.

Зал выдохнул.

Я тоже чуть не выдохнула — потому что это, зараза, было правдой.

И прозвучало не как комплимент даже, а как что-то вроде облегчения. Как у человека, которому всю жизнь поддакивали, и он от этого смертельно устал.

— И, — добавил он, чуть тише, уже почти не для камер, — что с ней, пожалуй, не соскучишься.

Стрелка детектора, до этого мирно дремавшая, вдруг дёрнулась и поползла. Вверх. Уверенно. Восемьдесят. Восемьдесят пять.

«Стоп, — подумала я. — Это перебор. Коллега за пультом, ты что творишь».

Девяносто один.

Зал ахнул. Артур просиял. Где-то слева хрустнула — теперь уже точно — Снежана.

А я стояла, держала за руку человека, которого год назад похоронила в шестистах словах, чувствовала каждый его палец и понимала с нарастающей паникой профессионала: возможно, прибор на этот раз не врёт.

Возможно, единственный фальшивый элемент во всей этой сцене — это я, упорно делающая вид, что девяносто один процент мне ни о чём не говорит.

— Девяносто один! — провозгласил Артур. — Рекорд вечера! Пара, вы в безопасности!

Макс наклонился ко мне — для камер, для финального красивого кадра — и шепнул на ухо так, что услышала только я:

— Видишь. Картинка.

— Заткнись, — шепнула я в ответ, улыбаясь в объектив так нежно, что монтажёр потом наверняка подложил скрипки.

* * *

Три пары проводили под аплодисменты и грустную музыку — выловили сачком, выпустили обратно в реку обычной жизни, где знакомятся в нормальных кафе и не обязаны помнить, на какой именно парковке это случилось.

Я смотрела им вслед и, к стыду своему, думала не о них.

Я думала о том, что осталась. Что мы остались.

Что у меня теперь есть ещё неделя материала — и ещё неделя вот этого: тёплой ладони, фирменной усмешки, фраз вроде «с ней не соскучишься», от которых внутри что-то предательски разворачивалось и отказывалось сворачиваться обратно.

— Ну что, — сказал Макс, когда нас наконец отпустили и мы брели по коридору в свою спальню-с-границей. — Пережили первую неделю.

— Пережили, — согласилась я.

— Знаешь, что это значит?

— Что я выиграла ещё семь дней твоего изысканного общества?

— Что со следующей недели всё будет по-другому. — Он сказал это без улыбки, и я впервые услышала в его голосе что-то похожее на… не страх, нет. Скорее уважение к противнику. — Я слышал, как шептались операторы. Лёгкая часть кончилась. Дальше — испытания на результат. На время. С иммунитетом для победителей.

— И что? — Я пожала плечами с уверенностью человека, который понятия не имеет, во что ввязался. — Мы же теперь рекордсмены. Девяносто один процент. Сыграем картинку и там.

Макс остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — без обиды на этот раз, скорее с какой-то непонятной серьёзностью.

— Картинку, Соболева, играют, когда сидят на диване и держатся за руки, — сказал он. — А когда вокруг начинает происходитьнастоящее — картинка слетает первой.

Он толкнул дверь нашей спальни.

— Вот тогда и посмотрим, кто из нас лучше врёт.

Я хотела ответить что-нибудьубийственное.

Но почему-то промолчала — и просто переступила порог комнаты, где нас ждали одна кровать, подушечный вал и, как выяснится очень скоро, последняя спокойная ночь надолго.

Глава 7: Лёгкая часть кончилась

Макс оказался прав. Лёгкая часть кончилась.

Я поняла это утром, когда нас собрали не у бассейна, а в незнакомом ангаре на краю площадки — голом, бетонном, без единого лепестка розы.

Сердце из лампочек сюда не привезли.

Привезли что-то другое: запах сырости, мотки кабеля и предчувствие.

— Доброе утро, выжившие! — Артур сегодня был в чёрном, и улыбка его приобрела оттенок, который я бы описала как «ведущий, которому сообщили, что бюджет на этот выпуск утроили». — Первая неделя позади. Вы доказали, что умеетенравиться. Теперь докажете, что умеетедержаться.

За его спиной поехала вверх стальная дверь, открыв чёрный провал, из которого тянуло холодом и чем-то, подозрительно похожим на театральный дым с примесью настоящего страха.

— Со второй недели, — продолжил Артур, — испытания идут на результат. На время. Победившая пара получает иммунитет — её не смогут выгнать на этой неделе, как бы ни голосовала страна. А проигравшие… — он развёл руками, — проигравших ждёт детектор. И вы помните, чем это заканчивается.

— А это что? — спросила Снежана, опасливо косясь на чёрный провал.

Сегодня на ней было меньше декоративного и больше нервного.

— Это, — нежно сказал Артур, — наш «Дом страха». Внутри — загадки. Чтобы выбраться, пара должна их