Я снял с себя джинсовку.

— Накиньте, пожалуйста, — я протянул ей куртку. — Замерзнёте. Не май месяц.

Она послушно просунула руки в рукава. Куртка была ей велика, она утонула в ней, став похожей на подростка, который стащил одежду отца.

— Спасибо, — она снова улыбнулась той самой светлой, потерянной улыбкой. — Вы очень добрый.

— Работа такая, — как большинство мужчин, я не умел принимать комплименты. — Пойдёмте в машину.

Глава 4

Незнакомка

«Буханка» набрала скорость, унося нас прочь от странного места встречи. Само собой, для начала я направился не в опорник, тем более что дочери Тамары мне сказали, что Светлана Изольдовна изволили покинуть Колдухин, а напрямую в медпункт, потому что мне это показалось более логичным.

Медпункт в Колдухине располагался в старом, небольшого размера купеческом домике из потемневшего от времени красного кирпича.

Я помог девушке выбраться из «Буханки». Она двигалась с той же странной грацией — плавной, текучей, словно гравитация действовала на нее как-то избирательно. Моя куртка висела на её плечах мешком, скрывая ночнушку, но босые ноги на бетонной отмостке смотрелись вызывающе беззащитно.

Внутри пахло хлоркой, спиртом и вообще — аптекой. Есть какой-то устойчивый фирменный запах у медучреждений, он тут тоже обитал.

На стенах висели поблёкшие от времени плакаты о вреде курения, недопустимости алкоголизма и пользе лечебной физкультуры.

Поскольку на лавочках «в режиме ожидания» никого не было, я сразу проследовал в кабинет нашего лучшего (потому что единственного) медика общей практики — фельдшера Давлета Марксовича. Отчество было почти как у Хана, только у того батю назвали в честь римского бога войны, а у фельдшера отец словил имя создателя идей коммунизма.

Наш поселковый фельдшер был личностью колоритной. Немолодой, несмотря на годы подтянутый, с добродушным лицом, и густыми кустистыми бровями, которыми он умело транслировал свои эмоции, при необходимости поднимая их повыше.

Своими ужимками и речью он удивительно напоминал актера Федора Добронравова, та же лукавая искра в глазах и способность превратить любую ситуацию в анекдот.

Почтальон в деревне — фигура хоть и не наделённая властью, но вездесущая. За пару недель работы с народом я вошёл если не во все, то по крайней мере в большинство жилых домов Колдухина, а также во все учреждения.

Давлет Марксович сидел за столом, что-то старательно записывая в толстый журнал. Услышав скрип двери, он поднял голову, поправил очки для чтения и расплылся в улыбке.

— Ой! Молодые и красивые! — воскликнул он, всплеснув руками. — Вы зачем сюда? У меня тут не ЗАГС, заявлений не принимаю, колец не выдаю. Если только справку о здоровье для молодых?

— Давлет Марксович, Вам бы всё шутить, — вздохнул я, заводя девушку в кабинет и усаживая её на кушетку, покрытую клеёнкой. — А у меня ситуация. Нештатная.

Фельдшер сразу подобрался, взгляд стал цепким, профессиональным:

— Что стряслось? Авария? Тяжёлое алкогольное отравление?

— Нет. Девушку вот обнаружил потерянную, — я кивнул на незнакомку. Она сидела смирно, сложив руки на коленях, и рассматривала плакат «Мойте руки перед едой» с любопытством инопланетянина, изучающего земную культуру. — Не помнит, кто она. Документов с собой нет. Шла по полю в… лёгкой одежде.

Давлет Марксович встал, подошёл к ней, заглянул в глаза, посветил маленьким фонариком.

— Девушка, милая, красотка с подиума, — заговорил он ласково, как с ребёнком. — А что это Вас так угораздило в наш поселок попасть? Чай, не курорт, пальм нет, одни тополя да бурьян?

Девушка неопределенно пожала плечами, и в этом движении было столько детской непосредственности, что фельдшер даже хмыкнул.

— Сюда? Сюда я приехала на машине, — тихо ответила она. — На УАЗике.

Давлет Марксович метнул на меня быстрый, острый взгляд.

— Ну, машину отечественную узнаёт, уже не безнадёжна, — прокомментировал он. — А то нынче молодежь «Гелендваген» от трактора не отличит. А как зовут-то Вас, красота моя?

— Я не помню.

— О как, — он покачал головой, и этот жест был настолько театральным, что я едва сдержал улыбку. — Ну, у меня тоже бывает, находит, особенно по утрам после дня рождения Павла Семёновича. Встанешь и думаешь: Кто я? Где я? Зачем я? А потом рассолу хлебнёшь, сразу же вроде картина проясняется и надо идти в наш родненький ФАП. А где живёшь? Откуда к нам приехала? Город, улица?

— Не знаю.

Давлет Марксович почесал затылок.

— Ладно, давай от обратного. Ты вообще что-то помнишь? Самый ранний момент?

Она снова пожала плечами:

— Шла по полю… Солнышко светило, тепло так… Травинки сухие, колючие, но приятные. До того, как я шла по полю и трогала травинки, ничего не помню. Не знаю. Пусто.

— Может, имена поназываем? — предположил я, чувствуя себя участником телевикторины. — Лена? Маша? Света? Катя? Вдруг отреагирует?

Фельдшер резко повернулся ко мне и погрозил пальцем.

— Эй! Почта! Не занимайтесь самолечением! И самодиагностикой тоже. Я здесь медик, я учился не покладая шпаргалок, я клятву врача давал, я знаю, как… действовать в таких ситуациях. Это тебе не письмо по адресу доставить.

— И как же? — с иронией спросил я.

— Как-как! — передразнил он. — Каком на стул! И писать на бумажке.

Он вернулся к столу, достал черновик и принялся неторопливо писать, бормоча под нос:

— Ретроградная амнезия… дезориентация во времени и пространстве не наблюдается… проблем с краткосрочной памятью нет, помнит, что на УАЗике приехала… нарушений в поведении нет, не буйная… координация в норме, пальцем в нос попадёт… наверное… ФИО не известны.

Он снова подошел к ней, ощупал голову аккуратными, мягкими движениями:

— Больно?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— Следов черепно-мозговой травмы нет, — продолжил диктовать сам себе Давлет Марксович. — Признаков алкогольного, наркотического или токсического опьянения нет. Запаха нет, зрачки в норме. Ты где её подобрал, Вадим?

— В поле, — честно ответил я. — Как она и сказала.

— В поле… Ага и ой! Слушай, Вадим, — он вдруг вытаращил глаза и с притворным ужасом уставился мне на макушку. — А что у тебя с головой⁈

Я инстинктивно схватился за голову:

— А что с головой? Кровь? Грязь?

На голове были мои обычные дреды, к которым я уже начал привыкать.

Фельдшер расхохотался своим фирменным, раскатистым смехом.

— Да ну тебя, Давлет Марксович! —