Шрифт:
Интервал:
Закладка:
В начале он подумал, что его просто собираются искалечить, если не убить. Но потом сообразил, что цель избиений другая: лишить его воли к сопротивлению. После нескольких дней таких экзекуций Антон превратился в настоящую отбивную. И у него, казалось, не осталось ни одной здоровой косточки. Теперь сокамерники смотрели на него с участием, а самому Антону хватало сил лишь добраться до нар и примоститься таким образом, чтобы боль из острой переходила в стадию ноющей.
В последний раз его избивали так в приснопамятном 1924 году. Но дело было это не в тюрьме, а в славном городе Париже. И в роли экзекуторов выступали белоэмигранты, с которыми Антон «разошелся во мнениях»10[10].
Чтобы не запутаться в днях, он, не имея ничего, чем можно было бы хотя бы царапать по стене, стал считать их по пальцам, каждый день загибая новый и запоминая. По подсчетам выходило, что шла вторая неделя пребывания в тюрьме. Точнее, Антон отсидел десять дней. В этот десятый день его избили особенно сильно. Антон потерял сознание и очнулся уже в камере, на своих нарах. Когда он открыл глаза, рядом с ним сидел лектор. Он держал на лбу Антона мокрую тряпку.
– Спасибо, Иван Иванович, – тихо сказал Изломин, морщась от боли.
– Не за что, – лектор грустно улыбнулся, показав обломки зубов. – Потерпите, скоро полегчает. И есть хорошая новость. Коли били вас особенно усердно, значит, на время оставят в покое.
– Надолго?
– Как знать! Смотря, чего они от вас хотят. То, что вы все последние дни испытывали, называется «мельницей». Через нее проходит большинство «политических». Есть еще и «мясорубка». Но после неё редко кто выживает и не остается калекой. На моей памяти ее применяют не так часто, лишь в крайних случаях, если другие меры не приносят успеха.
– Умеете вы утешить.
– А я вас тоже узнал, – переменил тему лектор. – Вы директор школы в Сулянках. Ведь так? Вот имя и отчество ваши запамятовал.
–Антон. И можно без отчества. Давно вы здесь?
– Больше полугода. На меня дал показания мой начальник. Его арестовали еще зимой. Он большевик с дореволюционным стажем, лично был знаком с Каменевым, если вы понимаете. Ему инкриминировали создание антипартийной группы и так далее. Он, как и я, человек пожилой, слабого здоровья, оговорил кого смог. Нас набралось более двадцати. Все, естественно, признались. Должен скоро начаться суд. Но у начальника был застарелый туберкулез, еще с царской каторги. В условиях тюрьмы обострился. И, пожалуйста, летальный исход. Дело-то наше развалилось. Остальные, как и я, мелкие сошки.
Не тянем на крупный процесс. Моих подельников перевели куда-то, а я так тут и застрял.
Иван Иванович сходил помочить под краном тряпку и вернулся к Антону.
– Не ожидал я вас здесь увидеть, – сказал он, возвращая тряпку на лоб Изломину.
– От тюрьмы и от сумы...
– Верно, верно.
Антону и впрямь стало полегче. Иван Иванович ещё посидел с ним немного и вернулся на своё место. Антон долго ворочался, пытаясь дать отдых измученному телу. Уснул уже поздно, под самое утро. И поэтому не сразу сообразил, что от него хотят, когда конвой пришёл за ним еще до рассвета. Даже мелькнула мысль о расстреле. Но его повели знакомыми коридорами. И через несколько минут Антон сидел напротив Торкина.
– Соскучились? – поинтересовался тот, добродушно улыбаясь.
– Не спится вам? – вместо ответа спросил Антон.
– А вы как думали? Охрана государства рабочих и крестьян от происков врагов осуществляется круглосуточно.
Выдав очередную банальность, следователь посмотрел в свои бумаги.
– Ну что же. «Вернемся к нашим баранам», так сказать. У вас было время подумать. Вы, надеюсь, думали? Да? Или нет? Будете продолжать запираться или разоружитесь перед партией? Шучу, шучу. Но, как говорится, в каждой шутке...
Торкин выглядел на удивление бодрым, учитывая ранний час. А ведь прошлым вечером он засиделся за полночь. И не за документами, а за бутылочкой крымского марочного вина. Да еще в женском обществе.
– Вы прямо лучитесь энергией, как электричеством подзарядились.
– Так. Вижу, что чувство юмора у вас не отбили. Значит, плохо старались. Надо будет сделать им выговор. Шутка! Не смотрите на меня столь презрительно. Просто у меня на редкость хорошее настроение. И я верю, что все у нас с вами получится. Не качайте головой, Изломин. Я правду говорю. Ну-с, к делу. Мы остановились в прошлый раз на двадцатых годах. После увольнения из армии вы поселились в Москве и стали работать в школе. Какой?
– Тогда она назвалась Трудовой школой имени писателя Толстого. А сейчас у нее номер, но я его не знаю.
– Номер у нее двадцатый. Вы вели там немецкий язык. Не припомните, с какого по какой год?
Антон уже притерпелся к манере следователя проверять все и вся и даже не злился, как раньше. До побоев.
– С двадцать второго по двадцать четвертый.
– А в университет вы поступили в 1926 году. Что поделывали еще два года?
– Работал в этнографическом музее.
- Неувязочка выходит, гражданин Изломин. Ваша трудовая книжка действительно находилась там, а вот вас самого не было. С двадцать четвертого по двадцать шестой год. И есть предположение, что занимались вы совсем другими вещами, не имеющими к этнографии никакого отношения.
– Не понимаю вас.
– Да прекрасно вы все понимаете. Дурака не валяйте. Вам знакомо такое название, как МОЦР или «Монархическое объединение Центральной России»? Запамятовали? А ведь вы были членом этой самой организации. И именно по ее поручению выезжали из страны во Францию в 1924 году. Отрицать, надеюсь, не будете?
Антон молчал. Он ездил тогда в Париж и пробыл там полтора месяца. Вот только границу пересекал нелегально. И никаких следов этой своеобразной командировки остаться не должно. По крайней мере, тех, до которых мог добраться Торкин.
– Отвечайте! – настаивал тот, буравя Антона взглядом. – Молчите? Сказать нечего? Вы встречались там с лидерами Белого движения! Что, Изломин, не отпереться?
В двадцатые годы Антон действительно привлекался к
