мыслительную деятельность своего подчинённого. Василий Кирпичников, тридцати лет, пришедший в органы по рекомендации обкома комсомола и бывший до службы рабочим-металлургом, был незаменим там, где нужна грубая сила. А вот мыслительные процессы протекали у него вяло, что, по мнению Решетилова, положительно сказывалось и ещё скажется на его карьере. Сейчас Василий пытался доложить о выполнении данного ему поручения, а вопросы важного следователя из Москвы сбивали с толку. Побаиваясь начальства, Кирпичников откровенно маялся от непонимания, но виду старался не подавать, только слегка вертел массивной шеей в тесном воротнике гимнастёрки.

– Не понял вопроса, – наконец выдавил из себя сержант, запустив глаза в потолок.

– Я что, изъясняюсь на латыни? – удивлённо спросил Торкин, обращаясь уже к Решетилову.

– Как ведёт себя заключённый во время сеансов? - перевёл Решетилов на понятный подчинённому язык, содрогаясь от внутреннего смеха.

– Обыкновенно, – пожал плечами Кирпичников. – В основном молчит, а иногда ругается. Но вы же сказали, что его бить надо осторожно. Костей, значит, не ломать и внутренности не повредить. Так что он полежит на полу, оклемается и – в камеру.

– На вопросы отвечает? – снова спросил Торкин.

– Вы сказали, что вопросы задавать не обязательно.

На лбу Кирпичникова выступил пот.

– Что же вы его молча бьёте?

– Почему молча? – обиделся сержант. – Требуем, чтобы он сознался в антисоветской деятельности.

– Сознался?

– От такого битья только хилые сознаются. А этот крепкий. Конечно, если его через «мясорубку» пропустить, – мечтательно произнёс Кирпичников. – Тогда да, во всем сознается. Точно.

– Через мясорубку вашу мы его пропускать не будем. Ушибы там, синяки – еще ладно. Короче. Бейте, чтобы без большого ущерба здоровью. Уяснили, сержант? – строго спросил Торкин, подавшись с дивана.

– Мы так и бьём, товарищ капитан. Как вы велели. Допрашиваем, значит, каждый день по два часа.

– А странного ничего в поведении Изломина не замечали?

– Чего странного?

– Ну, не знаю.

Торкин снова откинулся на спинку дивана.

– Я же вас спрашиваю. Если что есть странное, оно сразу в глаза бросается. Необычное что-то. Понимаете?

– Так точно, понимаю. Вроде ничего такого не было. А! Вспомнил!

Кирпичников радостно улыбнулся, точно подумал о чём-то очень хорошем.

– Он на иностранных языках ругается.

– Ты что, Кирпичников, знаешь языки?

Теперь удивление выразил его начальник.

– Никак нет, товарищ майор. Я попросил младшего лейтенанта Корнеева. Этот Изломин всегда одинаковые слова говорит. Я их запомнил и записал. А Корнеев на русский перевел.

– Ну, ну. Продолжай, - заинтересовался Решетилов.

– Чаще он по-немецки ругается: «Шайсэ». Чёрт по-ихнему. И еще говорит: «Бляйб мир вом ляйб». Отвяжись, значит. И обзывается: «Ихо де пута». Но Корнеев сказал, что это не на немецком.

— Это на испанском, - пояснил Торкин. – Означает: сын шлюхи.

— Вот гад! - Кирпичников сжал кулаки. Но, видя, что оба начальника улыбаются, и сам выдавил на лице улыбку.

– Так нам продолжать, товарищ капитан? – спросил он Торкина.

– Продолжайте! Только помните: обходиться без увечий!

– Есть!

– Хорошо, ступай, – разрешил Решетилов.

И заметно повеселевший Кирпичников покинул кабинет, аккуратно и без стука закрыв за собой дверь.

– Каков экземпляр? – спросил Решетилов. – Дуболом редкостный. Спецшколу еле-еле закончил. Зато усерден, исполнителен и точен. Лишнего себе не позволит. Не нарадуюсь.

– Не стучит на тебя?

Торкин по обыкновению пускал дым кольцами.

– Ты знаешь, не стучит. Сам удивляюсь. Предан начальству. Хоть в пример его другим ставь.

– Славный паренёк, - согласился Торкин.

Майор госбезопасности Решетилов принял управление в январе этого тридцать восьмого года, а раньше служил в центральном аппарате и с Торкиным приятельствовал. Формально его сегодняшняя должность выглядела понижением. А на самом деле, (и Торкин был в курсе), Решетилова отправили куда подальше, чтобы сохранить такого ценного кадра от гнева Ежова, начавшего в конце своей деятельности на посту наркома внутренних дел уничтожать всех, до кого мог дотянуться. Без разбора. Теперь, после смены руководства6[6], он рассчитывал на скорое возвращение в Москву из этой Северной Тьмутаракани. И содействие проводившейся операции, инициированной из Москвы, особенно пройди она успешно, могло стать для него ещё одним шагом к переводу на прежнее место службы. Потому Решетилов приказал своим сотрудникам оказывать московскому следователю полное содействие. А сам Торкин стал завсегдатаем кабинета начальника. Кроме общих трапез, возобновившихся после приезда следователя в область, они часто угощались горячительным прямо в кабинете Решетилова. Оба любили смаковать хороший армянский коньяк, закусывая его ломтиками лимона с сахаром.

– Время вроде бы есть, – жаловался Торкин приятелю, с приятностью щурясь от вкуса лимона во рту. – А начальство, как всегда, торопит. Им и положительный результат дай, и закончи всё побыстрее. По-хорошему этого Изломина недельки две надо бы промариновать в одиночке, чтобы к нему ни одной новости не просочилось. Сидел бы он и мучился. Гадал бы: что да как? А после взять в полный оборот суток так на двое – трое. И спать не давать, и есть. Затем посадить в общую камеру, да пустить слушок, что он, де, стукачок. Ему и в камере уголовнички холку-то намнут. Вот тогда он поплывёт и будет готов для вербовки. Дай ему в ад кромешный опущенному, надежду, он и воспрянет. Что не поручи, все выполнит, всех сдаст. Добровольно, с радостью. Ещё и стараться будет, подлец, инициативу проявлять.

– И что тебе мешает?

– Приказ у меня, самого Фриновского7[7]: «Не трогать до нового указания. Работать с ним бережно». Он на процессе его дядюшки должен стать ключевой фигурой. Ничего, скоро возьмусь за мужичка всерьёз. Буду дожимать, чтобы дал добровольное согласие на сотрудничество. Столярова этого не сегодня – завтра возьмут и привезут в Москву. Вот когда племянник и понадобится.

– А если не привезут? – лениво спросил Решетилов. – Сам знаешь. Всяко бывает. Пристрелят по необходимости. Прямо там, за границей. Тогда что?

– Именно в таком случае и выйдет вперед наш племянничек. Его будем судить вместо дядьки. А собаке - собачья смерть. Но должен быть процесс, чтобы другим неповадно было.

– Ты справишься, Вася. Я в тебе не сомневаюсь, - майор поднял большой палец. – Ты и не таких зубров скручивал. А Изломин что? Дилетант. Свернешь его в бараний рог.

- Не скажи, - задумчиво протянул Торкин. – Не прост племянник. Ох, не прост. Придётся