Он помолчал и добавил:

— Мне здешние боги ближе.

Я посмотрел на дорогу. Мысленно повторил: «Порядок в доме». Хорошее выражение.

Прошли ещё несколько десятков шагов. Ларарий остался позади.

Дорога нас повела вперёд — та самая дорога, которая останется здесь ещё на тысячу лет.

* * *

Прошли ещё полмили, прежде чем я заметил у дороги небольшой дом: приземистый, с низкой крышей. Увидел под навесом у входа стол со скамьями. Заметил несколько мулов у коновязи, навьюченных. Из распахнутой двери запахло жареным луком и кислым вином.

Наша колонна прошла мимо этого дома без остановки.

Рудольф посмотрел на навес. На стол. На мулов. Замедлил шаг. Потёр ноготь.

— Таверна, — сказал он. — Я ночевал в такой. Когда в первый раз был в Италии. Один, без обоза. Четырнадцать лет мне тогда было. Думал — хуже, чем тогда, уже не будет. Одеяло чужое, клопов полная солома, платить нечем. Хозяин тогда взял плату старой бронзовой пряжкой вместо денег.

Рудольф помолчал.

— Потом я понял: нет, это ещё не худшее. Хуже — когда тебя нет в реестре торговцев у Капенских ворот. Когда тебя нет в списке ни у одного купца. Тогда ты — никто. И любая дорога ведёт в никуда. Потому что некому доверить груз, некому дать задаток. Когда у тебя есть имя — есть и дело.

Рудольф вздохнул.

Таверна осталась позади. Запах лука истаял.

* * *

Солнце зашло, когда мы ещё шли. Небо потемнело быстро — без долгих сумерек. Охранник свистнул, поднял руку.

— State.

Колонна остановилась у обочины. До Капуи оставалось меньше двух миль. Были видны огни у ворот: несколько огоньков-факелов, слабые, далёкие. Охранники разожгли небольшой костёр у края дороги. Принесли воду и хлеб — одну лепёшку на двоих. Пленники расселись по обочине.

Верёвка осталась на месте.

Я сел, прислонился спиной к придорожному камню. Рудольф устроился рядом. Мы оба взяли хлеб. Рудольф жевал не спеша, смотрел на огонь. Я свою долю съел быстро. Запил водой.

Костёр был маленький. Я привык, что темнота за городом — темнота неполная: фонари на трассе, зарево от ближайшего посёлка, рыжее марево над городом в ночном небе. Здесь ничего такого не было. Ни одного огня сзади. Ни одного огня ни справа, ни слева. Только огни Капуи далеко впереди.

Я поднял голову. Млечный путь лежал поперёк неба: широкая белёсая полоса. Плотная слоистая дымка с тёмными прогалинами внутри и отдельными скоплениями звёзд, которые при желании можно было пересчитать. В прошлый раз я видел такое небо лет десять назад, на рыбалке с отцом, за Тагилом…

Стоп. Одна картинка — и уходи.

Я убрал из головы образ отца и реку. Остался с небом. Подумал о том, что здесь по этим звёздам ориентировались капитаны на Средиземном море. Жрецы по звёздам выбирали дни для жертвоприношений. Пастухи узнавали по ним погоду. По этому небу работали — не любовались им.

По другую сторону костра пленники устроились кто как: кто лежал, кто сидел. Устали все.

Я опустил голову. Рудольф сидел рядом, смотрел в огонь. Молчал. У костра заговорили охранники.

Их было трое: один говорил, второй сидел неподвижно и слушал, третий слушал и подбрасывал в огонь ветки. Молодой — с выбритыми щеками — говорил негромко и живо.

Рудольф повернул голову. Прислушался.

Сказал тихо:

— Помпей.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Он говорит: море теперь чистое. Благодаря Помпею. Ни одного пирата от Испании до Сирии. Два месяца — и всё. Следующим летом, говорит, снова поплывём нормально.

Молодой охранник засмеялся. Над собственным словом «нормально»? Удивился, что такое «нормально» бывает? Он поднял руку, и будто бы показал, куда разбегались пираты. Второй охранник тоже захохотал. Старший охранник лишь скупо усмехнулся.

Я посмотрел в огонь. Помпей. Гней Помпей Великий. Я прикинул: в этом году Помпею тридцать девять лет. Сенат дал ему чрезвычайные полномочия — поскрипел зубами, но дал: слишком уж популярен сейчас Помпей. Сорок три дня — и западное Средиземноморье очищено. Народ теперь Помпея боготворит.

Но через девятнадцать лет Помпей проиграет Цезарю при Фарсале. Потом, ещё через три месяца, египтяне зарежут его в лодке у берега. Отрежут голову. Отнесут её победителю как подарок. Это знание сейчас лежало в моей голове: конкретное, с именами и датами. Будто строительный чертёж, где все точки обозначены, все нагрузки просчитаны. Помпей. Я знал, чем закончится история этого человека. Знал имя его победителя. Знал причину его смерти.

И это мне ничем не помогало: не избавило от верёвки, не изменило то, что будет со мной завтра. История — это решения людей. Помпей получит своё будущее, уже известное мне. Охранник сейчас гордится его поступком. Но я знаю финал. Сижу в трёх метрах от костра, молчу. Это знание мне ещё пригодится. Не сейчас — потом. Сначала надо избавиться от верёвки. И обрести имя.

Рудольф сидел рядом со мной. Выражение лица у него было такое же, какое я часто видел там, в трюме: спокойное, будто бы задумчивое. Костёр потрескивал. Старший охранник подбросил в него ветку. Пламя дёрнулось, выбросило искры. Искры поднялись высоко вверх — и погасли. Я лёг на спину и закрыл глаза. Сам себе мысленно напомнил: «Завтра — Капуя».

Глава 4

Аппиева уходила вправо от нашей дороги — там, где Via Campana делала поворот к западным воротам. И вдоль неё, по обе стороны через равные промежутки стояли кресты. Я знал, что они здесь будут. Видел похожие кресты с борта корабля. Тогда на крестах ещё были тела.

Прошло два дня. Теперь я видел кресты днём, вблизи. Вот только эти столбы потемнели за четыре года от дождей и от солнца. Некоторые накренились: грунт под их основанием размыло, столбы уходили в сторону градусов на двадцать. На перекладинах сидели вороны. Ничего съедобного для птиц на крестах уже четыре года как не было. Но насест был удобный: высокий, с хорошим обзором.

Я заметил: на одном кресте болтался кусок верёвки, которым четыре года назад привязывали руки беглого раба перед казнью, — кожаный, задубевший, почти чёрный. В пыли под крестом — белое пятно: кость стопы. Маленькая. Упала и лежит у основания столба. До сих пор никто не убрал.

Охранник впереди нашей колонны шёл спокойно. При виде крестов не замедлил шаг. Местные жители — те, что шли в сторону города с корзинами, — на кресты не смотрели. Для них кресты давно стали частью дороги. Как мильные камни,