Я помнил, что Красс так и не отдал приказа снять с крестов тела. Чтобы помнили.

Вот что значит помнить.

Помпей победил пиратов за сорок три дня. Охранник у костра этим гордился.

Красс выставил шесть тысяч крестов — и через четыре года эти кресты стали просто пейзажем. Их видели. Но о них словно позабыли. Память у людей работала избирательно.

Рудольф шёл рядом со мной. Помалкивал. Я считал столбы машинально, потом поймал себя на этом и перестал. Помнил цифру — шесть тысяч.

Поправлял на поясе верёвку. Болел волдырь на левой ноге.

Капуя — вот она: за поворотом.

У западных ворот колонну остановили: охранник поднял руку — пленники встали. Я огляделся. Увидел двоих стражников у арки ворот с копьями — между ними человек в тёмной тунике с деревянной табличкой и стилом в руке. Он сидел, наклонив голову; что-то записывал. Писец.

Ворота за спиной писца были массивные: каменная арка в два человеческих роста — по бокам выступы крепостной стены. Я заметил, что кладку у основания этих выступов недавно ремонтировали. Камень там выглядел светлее, чем камень в кладке на уровне моего лица. Его уложили поверх старого лет двадцать назад, не больше: известь ещё не успела потемнеть до цвета основной кладки.

Колонна пленников замерла. Только Рудольф не остановился. Он пошёл дальше: уверенно, хоть и слегка торопливо. Охранник взглянул на него… но не остановил. Я пошёл рядом с Рудольфом — туда же двинулись и другие пленники: нас связывала общая верёвка. Мы замерли только около писца.

Я удивлённо вскинул брови. Наблюдал за тем, как Рудольф склонился к голове писца и заговорил: на латыни, спокойно. Ни суетливых жестов, ни спешки. Писец поднял голову, посмотрел на Рудольфа, ответил. Я снова ничего не понял: латынь. Понял только одно словно: Рудольф назвал своё имя. Писец задал Рудольфу вопрос. Рудольф ответил несколькими словами.

Потом писец отошёл к стене, где на крюке висел свиток. Развернул его — длинный, по краям замусоленный, в нескольких местах надорванный и подклеенный. Песец поводил пальцем по строкам. Сверху вниз, неторопливо.

Молчание длилось пару минут. Охранник рядом со мной переступил с ноги на ногу. Один из пленников сзади меня присел прямо на дорогу — ноги его не держали. Стражники у арки смотрели на дорогу за нашими спинами: на встречных путников. На нас они внимания не обращали.

Писец ткнул пальцем в свиток, произнёс несколько слов. Рудольф встрепенулся, кивнул. Писец указал в сторону, назвал Рудольфа по имени. Возникла пауза — на десяток секунд: я не понял её причину. Потом из-за угловой стены вышел ещё один человек: плотный, в добротной тунике, с кожаной сумкой на плече. Он посмотрел на Рудольфа. Посмотрел на свиток, который ему протянул писец. Сказал одно слово. Вынул из сумки табличку, сделал на ней запись — неспешно, будто совершил рутинное дело. Ушёл обратно за угловую стену.

Охранник рядом с Рудольфом достал нож.

Я невольно нахмурился — заметил, как Рудольф… улыбнулся.

Охранник махнул ножом: одним движением разрезал соединявшую меня и Рудольфа верёвку. Рудольф распрямил спину. Без спешки, будто бы даже горделиво. Он кивнул писцу. Писец его кивок проигнорировал — зевнул и посмотрел на небо поверх моей головы.

Охранник выкрикнул команду. Колонна двинулась к воротам. Я пошёл вместе с пленниками. Рудольф задержался на месте. Он будто бы подчеркнул этим, что пленником больше не является. Затем он всё же шагнул следом за колонной — сам, без команды. Догнал меня. Шёл рядом, но чуть в стороне: шёл не с нами, а будто бы параллельным курсом: без верёвки у пояса, руки свободны. Держался горделиво — точно свободный человек.

За аркой мостовая стала другой: булыжник мельче, уложен плотнее, почти без щелей — прекрасная работа, отметил я, аккуратная. Запахло хлебом: справа у стены стояла пекарня, из открытой двери которой потянуло жаром и подгоревшей хлебной коркой.

Я встретился взглядом с глазами Рудольфа.

Спросил:

— Что случилось?

Рудольф потёр ноготь. Улыбнулся.

— Реестр, — сказал он. — Я же говорил: семь лет назад я шёл здесь с обозом. Заплатил пошлину у этих ворот. За каждый тюк. Городской писец записал: имя продавца, откуда и какой товар, сколько заплачено за проход. Тот свиток сохранился. Такие свитки обычно не выбрасывают: они доказательство уплаченных денег.

Рудольф повёл плечом — степенно, как свободный человек.

— Ты знал, что тут есть такая запись? — спросил я.

— Знал, что она должна тут быть, — ответил Рудольф.

Он посмотрел вперёд, на улицу, и добавил:

— Надеялся, что её не потеряли.

Я переступил через камень у края мостовой.

— Кто был тот человек с сумкой?

— Помощник Марцелла, — ответил Рудольф. — Сам Марцелл сюда не придёт. Нет необходимости.

— Он мог не согласиться с той записью?

Рудольф усмехнулся.

— Он торговец. Умный торговец. Если продаст свободного человека, то любой претор вправе будет открыть дело. Штраф, возврат цены, ущерб репутации. Потеряет больше, чем заработал бы на моей продаже.

Я кивнул.

Догадался:

— Ты ещё в Путеоле понял, что так случится?

— Когда услышал про аукцион, — сказал Рудольф. — Флавий вёз нас к покупателю напрямую. Мимо ворот. Марцелл повёз на аукцион — через город. А это значит: ворота, значит писец, значит запись в реестре.

Рудольф чуть заметно улыбнулся.

— Что теперь? — спросил я. — Куда направишься?

Рудольф сощурился.

— Аукцион состоится у южных ворот, — сказал он. — Там будет Требоний. Флавий с ним работал — этого хватит, чтобы начать разговор. Мне нужна работа. Предложу первый месяц работы за стол и крышу. Покажу себя.

— А если не возьмёт?

— Возьмёт, — заверил Рудольф. — Германец со знанием латыни и с пониманием северных торговых маршрутов может быть полезен. Даже очень полезен. Такого не наймёшь за деньги на обычном рынке. Я и сам бы к Требонию не пошёл, если бы только…

Рудольф замолчал, провёл ладонью по своему поясу, где не было даже пустого кошеля. Развёл руками.

* * *

Капуя пахла навозом, дымом и хлебом. Три запаха разом. К ним примешивался аромат оливкового масла: он появлялся из приоткрытых дверей лавок и из жаровен таверн.

Улица была узкая. Я мог бы разом дотянуться до стен, что находились по обеим её сторонам. Стены каменные, в нижней части — с облупившейся штукатуркой. На них я заметил надписи, сделанные красной краской на белом фоне: строки с крупными буквами, с мелкими буквами и целые столбцы текста.

Рудольф перехватил мой взгляд.

— Вот там — объявление о продаже мулов, — сказал он тихо, по-немецки. — Та мелкая надпись — имя кандидата.