Ожоги на горле от укуса Люки заживали месяцами. Я была благодарна, что выжила, но чувствовала себя не лучше трупа – разве что из нас двоих я одна больше не чувствовала боли. Раны затянулись, но разум снова и снова возвращался в ту ночь. Мне снились кошмары, где двое моих созданий приходят за мной, впиваются пальцами в живот и вырывают все нутро, пока от меня не остается одна пустая оболочка.

Моей шеи коснулись теплые пальцы, и я вздрогнула.

– Алина, – прошептала Фиби, положив другую руку поверх моих, которые вцепились в край стойки. Холодный пот сделал кожу липкой. – Что такое?

– Ничего. – Я отпустила стойку и прошла мимо девушки.

– Это из-за того, что он сказал? Тот мужчина? Я не хотела тебя напугать, когда заговорила об…

– Да-да, знаю, ты невинная овечка. Ты просто говоришь, что думаешь. Я знаю, – пробормотала я с сарказмом.

Она решила не спорить. Хотя едва ли я бы услышала ее, даже если бы она стала спорить. Мои сапоги уже отбивали дробь по ступеням, унося меня обратно в лабораторию.

Глава 6

Существо

Настоящее время

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Какими бы ни были богатства, золото, роскошь – все это удовлетворяло не больше, чем покупка готового чучела. Ни охоты, ни плоти, ни души – одна пустая оболочка для показухи. Какую бы историю о победе ты ни сочинил, правдой она не станет. Жест столь же пустой, как выплюнуть пищу, не проглотив – вкус есть, калорий никаких.

Впервые за свою долгую, внушительную жизнь я познал ненасытность.

Ни секунды покоя не было даровано мне за эти два года – самый неудовлетворительный сезон моей жизни. Я хотел снять с себя кожу, точно костюм, и вымыть ее, отскрести кости, чтобы снова стать чистым. Все было так бессмысленно.

Самая ироничная часть во всей этой истории заключалась в том, что за последние два года я сделал больше, чем за прошедшее тысячелетие. Я никогда не был так мотивирован создать нечто, выходящее за пределы моего собственного комфорта. Я твердил себе, что это начинание – основание собственного Гнезда – будет вознаграждено, однако не чувствовал награды. Чего-то всегда не хватало.

Нью-Йорк. Место, где, как говорят, сбываются мечты. Что ж, впечатляет, спору нет. Здесь на каждом углу поджидает своя возможность. Моя притаилась в нефти и стали – именно они позволили мне купить поместье, что я теперь величаю своим Гнездом. Но домом оно пока не стало. Еще не время.

Звать это «таунхаусом» было бы смешно – усадьба занимала полквартала на Пятой авеню. Кирпич под побелкой и белый камень эффектно смотрелись с улицы, а из окон открывался не менее потрясающий вид на парк. Забавно было наблюдать такой зеленый остров посреди этого индустриального ада.

Глядя на него сейчас, я различал вдали за окном сверкающие водные глади. Солнце было горячим, преломлялось в стекле, но все равно не могло как следует осветить темный кабинет.

Вся комната была отделана благородным темным кленом. Резьба тянулась по потолку и стенам, обрамляя даже дверные проемы и окна. По комнате были разбросаны акценты темно-красного – в коврах, в деталях обивки.

Вдоль стен висело несколько картин. Я выбрал осенние охотничьи сцены – они дополняли убранство комнаты. Возле единственной стены без окон стоял книжный шкаф, хотя он был куда скромнее моей лондонской коллекции. Я не привез с собой в эту новую и загадочную землю ровным счетом ничего – всегда можно купить больше.

Я стряхнул пепел с сигареты в хрустальную пепельницу, прежде чем выдохнуть последнюю струйку дыма.

– Так и знал, что ты тут будешь киснуть, – прозвенел в дверях русский акцент.

– Что я говорил насчет входа в мой кабинет без приглашения?

– Что бы там ни было, я не слушал, – рассмеялся он. С другой стороны стола раздался скрип – по-видимому, Люка уселся на него. Вполне разумно держать между нами дистанцию в виде стола. – Будь благодарен, что я пришел с хорошими новостями.

Люка не был моей правой рукой в полном смысле этого слова, однако из соображений безопасности я держал его достаточно близко, чтобы он таковым казался. Ценой за то, чтобы не спускать с него глаз, было его присутствие рядом со мной. Наказание, которое я едва выносил. Я загружал его работой рекрутера, что на деле сводилось к обязанностям секретаря, лишь приукрашенным громким званием.

Мы провели последние два года, заманивая в наши сети людей из круга Люки – тех, кто был достаточно искусен в своем ремесле, но не имел родословной, чтобы претендовать на блага старого Гнезда. Отклик пока что был положительным: вайперы-одиночки не хранят верности ничему, кроме собственного выживания. Мы отбирали в наше Гнездо только лучших, самых умных и самых смертоносных. У нас набралось почти пятьсот новобранцев, двадцать из которых жили прямо в поместье, на нижних этажах.

Существовала лишь одна проблема: среди них не было Гостей. Конкуренты объединили их в профсоюз, организовавший бойкот именно нашего Гнезда. Видимо, не все были готовы к чему-то новому. Обычные люди годились для некоторых трапез – было на что зубы поточить. Но в наши дни в любом уважающем себя заведении ожидают наличие Гостей. Удобных, утонченных жертв. Гнездо может добиться большего, если будет кормиться от Гостя раз в месяц, а не от обычных тел еженедельно. Мы жили в эпоху удобства, и современные вайперы не ожидали меньшего. И без того было трудно вербовать их в совершенно новое Гнездо, не говоря уже о том, чтобы добавлять к списку проблем нехватку пищи. Классовая гордость – штука капризная. Не все питали слабость к богачам и выскочкам, хотя мои деньги были старше любого из них впятеро.

– Да уж, видно, скоро конец света, раз ты принес добрые вести.

– Какой ты драматичный. – Люка наклонился вперед, шлепнул лист бумаги на стол, выдернул перьевую ручку из подставки и обвел, а затем подчеркнул строку текста. Прежде чем заговорить, он взглянул наверх, словно оценивая мою реакцию. – Я нашел Алину.

Его голос в моих ушах стал просто жужжанием. Сердце подступало к горлу с каждым ударом, прежде чем я снова проглатывал его.

– Что?

– Я нашел…

Я швырнул в него стеклянную пепельницу. Он пригнулся, и она разбилась об пол позади него.

– Но это же хорошая…

Я перегнулся через стол и схватил его за челюсть. Его ноздри расширились, но Люка был достаточно умен, чтобы не показывать свое недовольство