потому что раньше ты бы не удержал стойку после падения — сил бы не хватило подняться достаточно быстро. Сейчас хватит.

Приём был некрасивым — рывок, разворот, удар локтем в то место, куда бить неприлично, если верить любой книге о честном бое. Я запомнил его с первого раза. Хельга кивнула один раз, без похвалы, и это само по себе было похвалой выше многих слов.

Кассий в тот вечер долго молчал, прежде чем заговорить.

— Ты понимаешь, что будет дальше? — спросил он наконец.

— Поход. Бездна. Сфера.

— Это будет. А ещё будет то, что тебе никто не показывал, потому что показывать было некому. Третьи врата дают доступ к резервуару, но не дают понимания, что с ним делать в настоящем бою — не на площадке, где Хельга останавливается, если ты падаешь неправильно.

— Ты предлагаешь мне бояться?

— Я предлагаю тебе не путать уверенность на дворе с уверенностью там, где будут твари. — Он подобрал камешек и покрутил в пальцах. — Хельга дала тебе основу. Основа — это много. Основа — это не всё.

— А что всё?

— Всему тебя никто не научит. Всё приходит со временем. Сейчас ты используешь энергию как все рядовые бойцы — неосознанно, просто слегка усиливая ею тело. А тебе нужно ещё научиться пользоваться ею как оружием, и это уже совсем другое.

Он помолчал.

— И запомни: моменты осознания приходят не всегда тогда, когда ты их ждёшь. Чаще как раз тогда, когда уже поздно.

Он не утешал. Он говорил как есть — и от этого стало легче, а не тяжелее.

— Ты видел много таких моментов? — спросил я.

— Больше, чем хотел бы. — Он бросил камешек в воду. — Некоторые из них были моими. Поэтому я и говорю тебе это сейчас, а не после.

Он не стал уточнять какие. Я не стал спрашивать.

Третьи врата, как оказалось, ничего не решали. Решало всё то же упорство и работа. Врата просто давали ещё одно место, куда девать то, что раньше некуда было девать.

— С нуля, — сказал мне Кассий, глядя, как я мажу разбитые костяшки. — Ты сейчас там, где Хельга была годы назад.

— Приятно слышать.

— Я не утешаю. Рукопашный бой — самая презираемая школа везде. Принято считать, что при тех же годах тренировок, что и у мечников, дальность поражения в разы меньше.

— Тогда зачем ты меня поздравлял вчера?

— Потому что выбор был не между хорошей школой и презираемой. Выбор был между презираемой и никакой. Да и я сказал: принято считать.

— Ты сказал это так, будто уже знал заранее, что выйдет именно так.

— Я не знал, что выйдет. Я знал, что не выйти не может — рано или поздно резервуар находит сток, даже самый неудобный. Тебе повезло, что неудобный сток оказался у тебя под рукой все эти годы, а не где-то на другом конце света.

Я уцепился за одну оговорку.

— Ты дважды заострил внимание на том, что это «принято считать». А разве не так?

Кассий помолчал.

— Я лично видел людей с третьими вратами боя без оружия, которые превосходили и мечников, и копейщиков, — сказал он. — Один раз дрались братья. Если бы они не были похожи друг на друга как две капли воды, я бы решил, что боец без оружия просто старше и опытнее.

— А на деле?

— А на деле их мощь была равна.

Он сказал это буднично, и это было хуже всего.

Потому что если человек, проживший столько, сколько прожил он, говорит «я видел» — значит, потолок, о котором мне все время рассказывали, стоит не там, где его рисуют.

Я подумал о Хельге.

О четырёх годах во дворе. О синяках, которые она ставила мне без всякой видимой цели, кроме одной — чтобы я умел падать и подниматься.

Тогда это казалось просто чертой её характера.

И вот к чему я пришел тем вечером, домывая руки у бочки.

Она начала со мной заниматься через год после того, как приезжий мастер сказал отцу, что сундука нет.

Через год — не сразу. То есть, она думала о моей проблеме и пришла к единственному выводу: помочь брату открыть врата она не может, и никто не может, а просто сидеть и смотреть на своего беспомощного брата — тоже не выход.

Она не умела чинить то, что во мне сломано. Она умела драться.

Вот и дала мне то единственное, что у неё было.

Четыре года подряд, каждый вечер, без объяснений, зачем это мальчишке, которому всё равно не суждено.

Теперь это выглядело как единственная причина, по которой я вообще останусь жив.

Днём я работал.

Станки все стояли на лодках, и работа теперь шла другая — заготовки впрок: тетивы, дуги, запасные рычаги. Ломается всё, и ломается всегда не вовремя. Свенн приходил помогать — с ребром, которое ещё побаливало, но уже не мешало держать рубанок.

И вот тут я заметил вторую вещь.

Раньше к вечеру у меня начинало плыть в глазах, и последний час работы уходил на то, чтобы не запороть заготовку. Теперь такого не было. Я работал ровно, до темноты, и заканчивал не потому, что не мог больше работать, а потому что переставал видеть в темноте.

За эту неделю я сделал больше, чем за две предыдущие.

Свенн заметил это раньше меня.

— Ты стал быстрее, — сказал он, укладывая готовую дугу к остальным.

— Просто голова не мешает.

— Я не про руки, — сказал Свенн. — Я про то, что ты перестал останавливаться и смотреть в одну точку.

Я не знал, что делал так.

Посёлок вокруг тем временем понемногу менялся — не так, как менялся месяц назад, после Совета, а тише, деловитее. На причале чинили лодки, которые обычно чинили только раз в несколько лет. Кто-то из дома Хальвара сколачивал новые лавки для длинного дома — про запас, объяснил он мне, не уточняя, для какого запаса, хотя оба понимали, что запас