сами это делают. Зачем же я творю зло?.. Однажды шаман сахаларов семь дней камлал, чтобы вызвать меня и спросить об этом. На восьмой день я выглянул из потухшего очага и сказал ему: «У тебя есть кобылица, из двух сосков которой сочится молоко, но волк всё равно унесёт жеребёнка, которого она родит. Но благодаря этому родятся и вырастут волчата». Жизнь неминуемо связана со смертью. Они подгоняют друг друга.

Пламя в костре померкло, сделалось призрачно-голубым. Алексий понял, что запутался в числе вопросов. Он хотел уточнить у абаса, но испугался, что и это посчитается за вопрос. Видимо, пора было спрашивать о главном.

Призрачно-голубые язычки в костре почти угасли. Зато рассвет в полную силу выпирал из-за хребта. Алексий различил тропу, делящую лес по другую сторону поляны, ведущую куда-то вверх – туда, где на склоне стояли редкие дерева. Он понял: тропа предназначена ему. Идти по ней нужно сейчас, пока казаки не выдвинулись в путь.

– Последний вопрос… – сказал он. – Однажды, много лет назад… случилась ужасная бойня. Всех моих родных убили. Тогда… во время бойни я увидел какой-то силуэт в лесу. Кажется, кто-то стоял в стороне и глядел, как убивают. Это ведь был ты?

Абас вытянулся в полный рост и на шаг проскользнул вперёд к кострищу. Отростки-червяки в его глазах зашевелились сильнее.

– Нет, – ответил он. – Тебе почудилось. Меня там не было. Причина того, что произошло – ты сам.

Последний огонёк исчез, а следом за ним исчез и абас – он скользнул вперёд и словно провалился сквозь кострище в землю, а может быть, растворился в черноте, смешался с золой.

Алексий сидел, точно пришибленный последним ответом. Рана в боку дала о себе знать. Она не болела, но словно оживала. Из неё что-то выходило – не кровь, а сама душа. Алексий ощущал себя печкой, внутренности которой продувала неправильная тяга – от трубы к отверзлой дверце. Казалось, ещё немного – и его вывернет наизнанку или разорвёт надвое. Собрав последние силы, он поднялся и двинулся по тропе.

Уже когда шёл через лес, он понял, что не упадёт замертво. Жизненная сила, что вылетела сквозь дыру, скопилась около. То, что осталось внутри, и то, что покинуло тело, странным образом уравновешивалось. Алексий выбрался к склону, начал взбираться, минуя одно дерево за другим. Ногам с каждым шагом становилось легче ступать, будто он спускался, а не поднимался. И в голове прояснялось. Алексий знал, что казаки тоже вышли, но им уже не догнать…

Он поднялся к последнему из стоящих на склоне деревьев – высокой и коренастой лиственнице. Дальше, где камни вытесняли почву, из земли выглядывали лишь низенькие ёлочки, кустарник да редкие побеги кедров, которым вряд ли суждено вырасти. Небо ровно наполовину осветлилось.

Алексий обошёл лиственницу и увидел многочисленные зарубки на стволе. Поперечные зарубки предназначались для ног. Вертикальные по обеим сторонам ствола – для того, чтоб держаться руками. Он полез наверх. Добравшись до первой ветки, остановился и глянул на юг.

Тункинская долина лежала, будто изъеденный молью полушубок – тёмно-зелёное полотно леса; пятнами – пашни, озёра, улусы… Место, где проходят границы империй, где русские соседствуют с иноземцами, а православие – с шаманизмом и ламской верой. Где самые старые горы взирают на самые молодые. А над этим – он сам, тоже состоящий из границ. Не русский и не тынгуз. Не шаман и не пресвитер. Никто, ничей…

* * *

Когда Черепанова известили, что вернувшиеся Вишня и Бахарь со вчера пьянствуют в кабаке, он самолично отправился к ним. Приказчик шёл по слободе, сжимал-разжимал кулаки, сгоняя чрезмерную злость. «Стёпке – в харю съездить, – думал он. – А по Егорке, кажись, мыши в тёмной стосковались». Злило то, что казаки, отправленные с важным делом, по возвращении в первую очередь не заглянули к нему. И следующим утром не заглянули – сидят, бражничают, как ни в чём ни бывало.

Он застал их за столом. Стёпка спал, Егорка сидел с обезумевшим взглядом и пил перцовую. Он поведал Черепанову то, о чём впоследствии рассказывал дознавателю из Иркутска, а потом много лет повторял во время хмельных откровений. Егорка Бахарь божился, будто Раскосый – он же тункинский священник Алексий – уходя от преследования, взобрался на лиственницу, ступил на одну из её верхних ветвей, а дальше… стал взбираться по уходящей в небо лестнице, подобной тем, что тынгузы городят для подымания на лабаз. Потому и тело Алексия не обнаружили – он ушёл из этого мира воплоти в какую-то небесную дыру.

– Место отыскать сможете? – спросил Черепанов.

Егорка пьяно помотал головой.

– Не знаю, командир. Путь очень уж странный выдался. Я даже цветок волшебный нашёл, о котором матушка рассказывала. Голубой такой, с корнем, как человеческая рука. Не верил в него, а там встретил, ей-бог.

– Желание загадал? – со злой ехидцей спросил Черепанов.

– Если загадывают, то не рассказывают никому, – серьёзно ответил Бахарь. – Но теперь уж исполнилось, потому расскажу. Загадал живым оттуда вернуться. Раскосый ведь после того, как мы его подстрелили, шёл ни живой, ни мёртвый. И нас за собою, понятно, тянул.

Он выпил, затем осоловело оглядел приказчика.

– Опусти обратно в Илим, командир. Шесть лет уже здесь годую. Отпусти!

Черепанов поводил головой.

– Трезвым обратное говорить будешь.

– Да трезвый я! Рад бы, как Вишня, но даж перцовая не берёт.

– Не берёт, так и не переводи добро… Дело к тому же недоделано. Тынгуза этого беглого, шаман который, отыскать нужно.

Бахарь в испуге отстранился. Теперь он и вправду казался трезвым.

– Нет, командир, плетью обуха не перешибёшь. Избавь меня по этим странным местам рыскать. Если даже священник через дырку на небо уполз, то чего от шаманов ждать?

Примечания

1

Дулбун (эвенк.) – дурак, глупец.

2

Имеется в виду озеро Байкал.

3

Нигири (эвенк.) – подорожник.

4

Сэли (эвенк.) – мамонт.

5

Месяц плеча – январь.

6

Пальма – сибирское оружие с лезвием на длинном древке.

7

Урикит – временное стойбище.

8

Агды (эвенк.) – единое слово для обозначения грома, грозы, иногда молнии.

9

Полярная звезда.

10

Аргиш (эвенк.) – караван оленей при перекочёвках.

11

Пластун – пеший казак.