— Эй, дружище! — обратился Франтишек к Ченеку. — Что ты забился в уголок, как девушка? Все молчишь, не улыбнешься даже? Скажи нам что-нибудь!

— Я как раз хотел попрощаться. У меня кончился карбид, придется ехать на велосипеде без фары. Глянул сейчас в окно — вроде дождь начинается.

— Да посидите еще! Хочу вас попотчевать моей домашней ватрушкой. Мы знаем, что Бети печет лучше, но все же прошу попробовать! — приглашала хозяйка.

— Посидите, — уговаривала и Лида, которой грустный Ченек очень нравился.

— Спокойной ночи, дамы! — поклонился Ченек.

Жалоудек вышел его проводить.

— Окажи мне одну услугу, — сказал Ченек, взяв Франтишека под руку. — Намекни как-нибудь осторожно своим дамам, чтобы они не жалели меня, не выражали сочувствия. Я его не заслуживаю. Никакой беды со мной не приключилось. Моя жена следует цели своей жизни, и никто, даже я, запретить ей этого не может. Лесничество ее не устраивало. Наш брак был недоразумением. Сочувствовать мне — значит оскорблять меня и быть несправедливыми к Вики. Она, поверь, по-своему была прекрасной женой. Лишь теперь я многое понял…

— Да что ты? Стоит ли обращать внимание на бабскую болтовню! — пожал плечами Жалоудек. — Они особо и не задумываются — что в голове, то и на языке! В семейном кругу ведь иначе и не бывает. Но ты не беспокойся. Это я улажу. Только приходи опять! Обязательно приходи!

— До свиданья!

Подъезжая к своему дому, он еще от калитки увидел светящееся в темноте окно.

Бети зажгла в кухне лампу и вязала что-то, ждала хозяина.

В ту самую минуту, когда она помогала ему снять промокшее пальто, в тирольском замке Дюрренбург — далеко от чешских лесов, полей и лугов — в спальне Этель Марина прикладывала к щеке своей госпожи обтянутую кожей серны тарелочку, прикрепленную к рычажку.

Она подсоединила электрический элемент, и к неподвижной щеке с тихим гудением начала поступать целительная сила.

— Полегче, Марина!

Горничная ослабила ток и принялась нежно водить кружком по лицу Этель.

— Ну-ка, а теперь улыбнитесь!

На лице графини появилась гримаса.

— Что я говорила! — радостно воскликнула Марина. — Личико исправляется! Ой-ей, разве таким оно было полгода назад? Вот так! А теперь поработаем над ноженькой… Вытяните-ка ее поудобней… Ах, сердечко мое, главное — здоровье. А все остальное — комар его забодай! Краса, что пена — опадет, прежде чем вода сойдет… Любовь — сладость, да не всегда в радость. А вот, бог даст, вылечим для Арманда личико-то!

— Он спит? Пойди взгляни.

Марина положила рычажок, отцепила проволочку и с улыбкой, на цыпочках пошла в соседнюю комнату.

И только там она зашаталась от боли и ухватилась за спинку кровати. Встала на колени, покачиваясь и стиснув зубы. Пережидала приступ застарелой болезни.

А потом вышла к госпоже как ни в чем не бывало. На цыпочках и с той же улыбкой. Подняв вверх палец, она произнесла привычно-ласковым голосом:

— Спит, спит!

После чего сверхчеловеческим усилием, не переставая улыбаться, отключила прибор, пожелала Этель спокойной ночи и осторожно закрыла за собой тяжелую дубовую дверь.

Прошла несколько шагов и упала.

Шофера, который нашел ее лежащей на каменных плитках, она знаком просила, чтобы он не поднимал тревоги.

Марину внесли по лестнице и положили в ее холодной чердачной комнатушке.

Она тяжело захворала.

Бети в гержманицком доме зажгла свечу в бывшей спальне Вики и перенесла туда шкаф из прихожей и железную кровать из Ченековой каморки. К кровати вместо ночного столика она приставила стул.

Колеблющееся пламя свечи бросало зыбкий отсвет на чучела певчих птиц, подвешенных к крюкам, оставшимся после венецианских картин, шевелило их тени и тускло освещало дорожный образок Христа, висящий в изголовье Ченекова ложа.

Комната была совсем пустой, несмотря на то, что Бети постаралась вдохнуть душу в нежилое помещение — с тем чувством, в глубине и искренности которого можно было не сомневаться, с добрым, святым чувством, которое должно бы стать порукой, что все пойдет правильно в нашей раздираемой противоречиями жизни.

Но Бети даже не заикалась о своих переживаниях.

Простые люди стыдятся говорить о телесных или душевных муках.

Переживания бывают только у господ. Слугам не пристало жаловаться и лезть со своими язвами на глаза людям.

По мнению самих служанок, они должны успевать везде. Быть матерью-утешительницей слабым, упавшим духом — независимо от возраста и достоинств страждущих. Они чувствуют себя нужными и не ждут награды.

Действительность для Марины и Бети была важней всех других категорий времени.

Они вложат в реальную жизнь все силы, постараются своими руками сделать ее благодатной, поскольку с младых лет инстинкт внушал им, что лишь из настоящего рождается будущее отдельного человека и всего человеческого рода.

В конце апреля небо над Гержманицами очистилось от облаков.

Зазеленели луга, расцвели одуванчики.

На коньке дома сидел и насвистывал дрозд.

Столько синичек, как той весной, не помнили даже те, кто хорошо знал жизнь птиц в либодржицком заказнике. Они целыми стаями слетались к мискам с собачьей едой и давленым картофелем, которым Бети кормила кур и цыплят.

Золотом бессчетных солнечных дней оплатила весна тягостные долги осени.

Расплодились хищники: сорокопуты, грабившие птичьи гнезда, ястребы, кружившие над лесами. У кромнешинской сторожки в заводи, полной рыб, хозяйничало семейство выдры, а в чаще — семейство лис.

Всевышний дал отдых Ченековым мыслям.

Здесь у него не было врагов. Повсюду он входил и выходил свободно.

И поскольку исчез страх, исчезло и чувство вины.

Он не сложил, как Соломон, три тысячи мудрых притчей.

У него не было тысячи и пяти песен, а всего лишь одна, песня без слов, и этой песней был гимн природе. Гимн, звучащий по другую сторону занавеса, опущенного над театральной сценой человеческой комедии.

Поднялся гренадер из гроба, придавленного тяжелым камнем, и стал охранять императора, Его Величество Лес.

В конце лета почта начала доставлять гержманицкому лесничему красиво написанные благодарственные письма от администрации школ за подаренные чучела птиц, явившиеся ценным вкладом в школьные коллекции.

— У меня есть для тебя важная новость! — воскликнул, приехав вечером на велосипеде в Гержманице, запыхавшийся, забрызганный грязью Жалоудек.

— Что случилось? — выпрямился Ченек на своем вертящемся канцелярском стуле и отложил сигару.

— Твоя супруга жила в Риме с каким-то сербским художником, имени не помню, а теперь уехала в Белград и учится там в гимназии. Я вырвался на минутку…

— Это все? — спокойно взглянул Ченек на самоотверженного друга.

— Ну, я передал, а сейчас — быстро назад. У меня в школе — инспекция!

— Очень тебе благодарен!

После того как Жалоудек вышел, Ченек с минуту тупо разглядывал пятна на промокательной бумаге.

Потом обмакнул перо и принялся дальше писать статью о выгодах улучшения