безумствам сердца, решительно остерегают их авторы, и не спешите осуществлять замыслы предприимчивого духа, если неясно, принесут они удачу или нет.

Но самое главное — во всем этом всегда найдется капля сладкой патоки.

А ради чего же мы наделены волей, как не ради того, чтобы непрерывно искушать господа бога? Ибо человек только таким путем укрепляет дух и тело в целях проверки своей жизнеспособности.

Ради чего, наконец, мы дышим, если не ради того, чтобы совершать поступки, в которых позднее, как правило, будем раскаиваться?

Нет человека, настолько мудрого, изощренно предусмотрительного, чтобы уберечься от ран, потери крови и сил в энергичном состязании с другими людьми. Разве что замуровать себя на целое десятилетие, как сделал, увы, некогда отважный, то есть достохвально мудрый, дядюшка Энгельберт вскоре после того, как его оставила супруга.

Он замуровал себя в темнице своего внутреннего мирка, отдавшись единственно службе и общественным делам, занятию благодарному, умеряющему человеческое горе и страдания, однако не грозящему никакими опасностями, не нарушающему душевного покоя. Всего и дела что писать да разговаривать. Любовных же приключений или иных рискованных шагов и помина нет.

За десять лет постоянных упражнений и строгой самодисциплины дядюшка научился мастерски отрешаться от мира.

Он стал брамином.

Его не томила жажда перемен, которая и есть не что иное, как желание жить.

Устранив со своего пути горести, увильнешь от жизни. Надо только последовательно заниматься — изо дня в день — одними и теми же делами и не добавлять ничего нового. Тогда можешь быть спокойным, что не воспламенишься, будешь потихоньку тлеть малым угольком. И зрение твое, слава тебе господи, потеряет остроту и перестанет замечать то, что больше всего волнует человечество. А любознательный слух притупится, довольствуясь шорохом передвигающихся живых тварей и предметов; руки будут покойно лежать на коленях, не вскинутся, чтобы обнять женщину, схватить мамону или что иное из мирского обихода. Нет, нет, все это, без изъятия, будоражит чувства, спутывает ноги, плодя в конечном счете лишь беды и слезы.

Подавив влечение к женщине, Ченек задушил в себе страстное желание иметь потомство.

Исключив возможность появления новых существ от плоти своей, он скрутил в один жгут молодость и старость, рождение и смерть.

Чем решительней отстранялась коммерция от поэтических молитв, посвященных первому и последнему вздоху человека на земле, тем успешней овладевал Ченек всеми тонкостями своей излюбленной канцелярской службы. Избавясь от горьких жалоб изболевшегося сердца, от страданий, которые в изобилии доставляет нам любовь, отбросив все надежды на захват трофеев, он блаженствовал в купели вольного духа.

Читая биографии знаменитых людей, в сравнении с которыми история Энгельберта по прозванию «мудрый» мелка и неинтересна, ибо подобных историй несть числа, нельзя уяснить себе, какую роль в освобождении и раскрепощении духа сыграла материальная обеспеченность, позволявшая духу не покоряться обстоятельствам, а, следовательно, достойно сносить одиночество и сохранять величавую независимость.

Так легче делать добрые дела — раздавать дары и поддерживать всевозможные благотворительные акции.

Пан Энгельберт скопил приличное состояние, да еще получил наследство после родителей и брата.

Кстати, вообще невозможно установить, какую роль играет преданная жена в выдающихся деяниях великой личности. Уместно сравнить такую жену с удобной обувью, которой мы не замечаем, а просто ею пользуемся. Если же обувь заставляет думать о себе — стало быть, нехороша. Подчас она жмет, до крови сдирает кожу, давит. Случается и смертельный исход.

Молчаливая экономка, Бети, сняла со своего хозяина все тяготы повседневной жизни.

Пан Энгельберт уцелел.

Впрочем, как мы уже отмечали выше, кое-кому из его предков тоже повезло.

Муки несчастливой любви — последнее, что венчает пирамиду мужских страданий, — он превозмог давно.

Он ничего не желал. Ни за что не боролся и не стремился ни к чему.

Жил в безвременном пространстве, в общем ритме с не имеющей цели Вселенной.

И был спасен. Стал святым. Брамином.

Не казались ли, стало быть, дядюшке Энгельберту Мишины озорные выходки чем-то не стоящим внимания, что сегодня есть, а завтра исчезнет без следа?

Какой отзвук нашла в нем новость из Дюрренбурга о смерти верной графининой служанки Марины?

Неторопливо, спокойно поставил он свою подпись на дополнительной бухгалтерской ведомости, подтвердив тем самым, что принял к сведению факт перевозки ее останков из Дюрренбурга в Силади-Рес, а оттуда — дальше, в ее родную деревушку Чермо, что уведомлен о надлежащих расходах на похороны, на которых присутствовала ее милость графиня Этель, четырнадцатилетний Арманд, управитель тирольского замка и соответствующий персонал.

Без всякого волнения, равнодушно выслушал он известие о сватовстве к графине Этель венгерского магната князя Андраша Батьяни, а немного позже — о частых визитах в замок Дюрренбург старого графа Маттенчини, знатного, но захудалого тирольского аристократа из Мерана.

Однако в тот день, когда он узнал от ездившего в Прагу и побывавшего у тети Лолы Жалоудека, что Вики изучает медицину в Цюрихском университете, его перо при подписании счетов часто дрожало. Это был последний всплеск умирающей жизненной мудрости, без которой мы не отваживаемся любить и страдать.

Исправился ли бы Миша, если бы его шалости огорчали дядю или если бы дядина душа была более чуткой? Если бы дядя Ченек расстраивался, жаловался кому-нибудь, не боясь уронить свое достоинство?

Если б он поколотил Мишу?

Нет, только один-единственный раз в жизни его правая рука нанесла удар.

Она окровавила лицо любимой жены и была осуждена на вечный контроль: без разрешения не писать, не брать ничего, не приветствовать, не творить крестного знамения.

Пан старший лесничий Энгельберт в то памятное покаянное десятилетие не ударил даже собаку.

В конце концов, даже если бы разъяренный дядя задал Мише трепку, вряд ли до десятилетнего мальчика дошел бы ее воспитательный смысл, поскольку подзатыльники тетушки Пепички и тумаки Бети он сносил со смехом; удары мухобойкой, а то и клюкой — все ему как с гуся вода.

Личные заботы дяди-аскета были Мише глубоко безразличны.

Для него они были невидимы, неслышимы. Не помогли бы тут даже разъяснения пана учителя Кудрнки с его зычным голосом и бурной жестикуляцией.

А ведь Кудрнка славился как педагог и дидактик, умевший самые сложные вещи объяснить ученикам так доходчиво, что и последнему тупице все становилось ясно.

Отсутствие у молодежи интереса к душевным переживаниям взрослых — для нее самой величайшее благо; она начинает все сначала, не будучи ничем обременена, а меньше всего — морализаторскими поучениями. И темная муть наследственности выпадает в густой, вязкий осадок; очищенная же наследственность кристаллизуется, образуя новые структуры и тем самым храня человечество, которое иначе могло бы стать скопищем слабоумных, безумцев или злодеев.

Жизненная сила Стракошей возродилась в лохматом, неказистом