17 рюмок

Меня зовут Матвей, мне 58 лет. Моя мать умерла от алкоголизма. Бутылка, новенькая, с непочатой крышкой, вот стоит. Как Франц Биберкопф в этом фильме, разговаривал с рюмкой.

Аплодисменты.

Алкоголиком себя не считаю.

С расстояния трех лет, видится немного по-другому. Зашибал, бывало и неделями. Возможно, обольщаюсь; возможно, крепкий организм, в отца, которого я не знаю. Мать была худая, я — толстый. Раздаться (развалиться) мешает физический труд; когда сидел за компьютером, подряд десять лет, был толще (цена вопроса десять килограммов).

— Привет, Матвей! Уважаем твою честность и твои трудности! Идентицифи… тьфу, цируемся с тобой!

Честно про себя невозможно, но есть хитрость, сродни анестезии у врачей. Заменить я на он — я, то есть он, Матвей Щукин. Попробую без хитростей.

Три человека, за исключением бабки, с которой провел первые 18 лет свой жизни, были для меня наиболее важными. Вторая, по важности первая, — женщина, с которой прожил меньше года. С тех пор ее не видел. Поймала меня на банальную, только не для меня, наживку: семью — в наиболее приемлемой форме, в том возрасте, когда мог полагать себя от этого застрахованным. Семь близнецов от трех отцов. Менее года позволил себе обольщаться тем, что я — последний. Но — нежданный подарок: три. С ним видимся часто. В последнее время реже: мальчик вырос. Так с непрошеными подарками; жизнь — хотя кто его знает, о чем просила та клетка, ищущая себе пару. Тоже заберут.

Разрозненные возгласы: «Как ты точно сказал!», «Спасибо, что с нами этим поделился!»

Поскольку нельзя, невозможно, стыдно про себя; поскольку он за себя не может. Посмотрим, что получится.

Человек, мужчина. Какая цель его существования. Оставить потомство. Прочее — на его усмотрение.

Меня всегда интересовало, как — среди людей. До сих пор еще не разобрался. Он этот вопрос решил кардинально: пошел в армию. Выйдя через два года, уже всё знал. Происходящее у людей больше его не привлекало.

Интересовался он, кроме самого себя, тем — как без людей. В отшельники не двинулся, для этого был слишком слаб. Люди вокруг него вились, как мухи у лампочки. Людей привлекает загадка, как можно — без них? Всякий надеется, потершись рядом, уподобиться, споймать несомненную выгоду. Представим это как феромон, приманку, почти природой данную эволюционную случайность. Почти — потому что не большого его ума хватало, чтоб это понимать, остальное добавлял цинизм. Получалось, как в игре с шариками: проиграл — не сердись. Сердились, конечно; и я сердился. Но что можно сделать с человеком, которому от тебя ничего не нужно? Красота в нем была; восхищаться красотой.

Вот так он прожил, не отдав долгов природе, ни обществу.

Встретил его, спустя долгий срок, когда уже перестал о нем и думать. Думал, в тайне от себя самого, что выяснилось сразу же, как стал сопоставлять существующий во мне образ — с тем, что увидел. Что-то изменилось. Цинизма поубавилось. Как будто он старался стать человеком, как те, кого он честно обманывал. Это было поздно. Жалко его. Надо сказать, что я поусердствовал, отбрасывая его назад, стремясь вернуть, втиснуть его в ту искусственную существующую только в нас красоту.

Можно сказать и наоборот. Красоты поубавилось, остался цинизм. Словно бы он изо всех сил сопротивлялся даже самой эфемерной нужности своей — для меня. Видел, что я всё вижу, понимаю, что понимает, что опоздал. Проиграл — не сердись.

Пора принять первую рюмку.

2.

Лето тысяча девятьсот восемьдесят какого-то года. Я только что оттоптал курс на местном физмате и интересовался политикой. Политика в то время была такая: с некоторым изумлением и без всякого сочувствия наблюдать пируэты власти, развернувшей на 180 градусов — кого они хотят обмануть? Крепло чувство, что — первый раз за всю жизнь (мою. Точка.), — всё лишнее отвяло и отпадает, а всё становится просто и понятно. «Верхи… не могут… низы…» — для меня и таких как я, я не сомневался, что они существуют, это было в воздухе, — может быть, и по ту сторону земного шара, воздух один, — если не отступить, держаться — навсегда. Нужно было только их найти. Не по ту сторону. Значит, Москва.

Красный туман, который расталкивая — я вынырнул, из пучины небытия. В голове гул. Я лежал под скамейкой. Еще проблевался. Пил я чуть не первый раз в жизни.

С хорошими людьми, незнакомыми — такими же как я. Вот какие хорошие: оставили меня. Сидел-сидел, потом упал, пусть валяется.

Отвернувшись, потом отпихавшись от извергнутого, полез я из-под скамейки. Пролежал, видимо, недолго. Восприятие давалось с трудом: сперва сочетать с тем, как это выглядело до того, как я выбыл. Толпа, просто толпа. Она никуда не идет. Стоят; другие сидят — прямо на граните у памятника. Броуновское перемещение — из кучки в кучку, запросто вступают в разговор с незнакомыми. Нет незнакомых, в каждом каждый узнает — себя. Если бы пошли на Кремль — одушевленные единым — кто мог бы остановить? Но нам не нужно. Их нет для нас — всё, что есть, — здесь. Укомплектовано в прочное слово: «тусовка».

Утвердившись на карачках, смог сфокусировать взгляд.

Толпы не было. На моих глазах последние разбегались. Для удивления я был слишком бухой. Не успел обозначить вопрос, как появились они.

В первый день инициации я не знал расстановки сил, пока умещал в голове новое познание полноты — был не готов потеснить ее в пользу еще каких-то фигурантов. Итак, я пялился, четвероногий баран, на новую тусовку, скорее, банду; были ли они в клетчатых штанах? — вот этого не помню. «Клетчатые штаны» — причитание сошедшей с резьбы, намедни освобожденной, прессы; даже — фильмов; а раз масскульт — значит, неправда; это всё «их». Я видел мальчиков: ну, крепких, накачанных. И улепетывающих от их одной тени моих незнакомых знакомцев. Вот тебе и Юрьев день. На Кремль?

Он не был храбрецом. Предпочитал уклониться, оставаться в сторонке, и была бы возможность отойти, не потеряв лицо, — значит, не было. Что  он делал до того — не видел; солировал, как всегда, может, на чьей-то гитаре, «дай подержать». В армии ему сломали средний палец на левой руке. Колосники прогорели, обрушились, котел не топит, в казарме холодно, кто виноват? — кочегар. Его напарник