кафедре, у них там были агрегаты, с «Лексиконом», «Нортон коммандер», все дела. Но он прямо загорелся меня облагодетельствовать, и я возражать не стал. А посылал — с кафедры; у меня интернета нет, как же, без телефона.

А как, спрашиваешь, у меня такой круг знакомств образовался? — А так. С одним в Вильнюсе стакнулся; он меня в монастырь затащил, не в монастырь — ночлежка при единственном православном соборе. Сильно верующий был. Он потом ушел. А я остался. Ушел через месяц, когда батюшка поставил вопрос ребром: или крестись, или нечего тут туристом; молодой был поп, благообразный, был бы девкой, точно б лёг. Все службы стоял. Стройка там была; и немного на кухне. Успел еще бабке суп сварить.

…

Меня все почитали большим; и я сам себя почитал большим: пробродяжничал год. Вернулся, обернулся — а поезд ушел. Мои все однокурсники уже третьекурсники; физика такая вещь, отступничества не прощает (как и всё). Я не огорчился (не слишком), свой сделал выбор — пожинаю последствия. На филфак приняли от удивления: восемь девок — один я (пятнадцать на самом деле). Был еще мальчик, маленький, хорошенький Сенечка; его опекали три такие, из местной элитки. И я — длинный, борода лопатой, прикинут как бомж. Меня побаивались. Английский мой был для своего уровня неплох, нам еще Верблюд намекал: некоторые вещи можно только из тех источников, и так подмигивал, типа что принесёт, — но куда мне тягаться с этими, которые по спецшколам. Зато русский я знал хорошо; стремались — но лепились: одной помогу, другой курсовую подскажу (как в школе с бабкой).

10.

Я шел из института (теперь — университет; при мне перелицевался) в библиотеку… или просто гулял. Пешком по спуску до дома полчаса. И на троллейбусе полчаса; я всегда пешком. В нашем городе тоже была тусовка, комическая версия московской, мелюзга. В Москве уже сворачивались, другое наступало, а тут докатилось.

И вот, они сидели на лавочках на вершине спуска, а когда холодно — в переход. Тут как раз дождь. Дождь я люблю. Смотрю, из перехода выползают, я отвернул морду в другую сторону…

Он был пьян, в два часа дня. Вокруг — три девки, с ирокезами. Рваные колготки. От рваных колготок меня блевать тянет. Конфликт поколений. В мое время… (три года назад). Не смешно. В смутные времена всю пройденную другими историю догоняют за считаные дни, за пень-колоду как придется.

Первое движение помню: я не я; если б было время подумать — прошел мимо. Потом бы, конечно, остановился. В Москве я видел его в компании — я бы с ними к соседнему писсуару не встал; но и не довелось. «Мой друг детства!» — после чего другу детства внимания уделялось ровно ноль. Я не претендовал. У него дела — у меня тоже есть чем занять: бог дал — бог взял.

Но тут город маленький, всё что-то значит. У него здесь был отец, неизъяснимый закон судеб, мистическое совпадение. Мать в одном месте; отец — в другом. Моём. Пока я это утрясал, он встал.

— О. О-о-о. — («…друг детства»).

Смотрел он куда угодно, только не на меня.

— Как бабуля поживает?

— Она умерла.

Взгляд на мгновение сделался осмысленным. Потом он кивнул.

Выпрямился. Присел. Выпрямился.

— А мы… кофе идем пить. Так?..

Девушки томились; поглядывали на меня с презрением. Он меня опустил — намеренно ли? — с этой «бабулей».

— Надолго здесь?

— Как пойдет.

— Ясно. Что делать думаешь?

Он сморщился — а зубы где? В передних дыра, хоть плюй — гримаса, не смех:

— Ду-умаешь… — Девочки захихикали. — Это ты всё думаешь. Теоре…тик!

11.

Дело движется; и наливаю-то по тридцать граммов. Распутать хотел, а связался узор, аж болит. Конец бутыли — конец рассказу; завтра будет забыл; никогда не похмелялся, тем и держусь.

— Он был обижен на мать, ну и меня… не очень. Бабка старалась и нашим и вашим, хотя потом, когда ругались, до того доходила, что предъявляла мне — он из-за тебя умер. Сердце не выдержало. Как — из-за меня? Мне сколько лет было?

— Ругались..?

— Я из-под ее власти вышел. Серьёзно. Она это назад экстраполировала, у нее же в голове сместилось: будто он — тогда, из-за меня — сейчас; будто все времена одно время. …хорошо, что вернуться успел. Я и не думал… не старая еще была, не болела. Но писал ей, раз в неделю точно, последнее письмо позже меня пришло.

Заварю-ка я чай. Чай теперь в любом магазине, я беру «Гринфилд», баланс цена/качество. Чай + водка коктейль для сердца.

12.

— Дети алкоголиков бывают двух видов. Первые в свой черед скоропостижно становятся алкоголиками… вот это… «УТРО» — ушел тропой родного отца! Вторые — настолько насмотрелись на родительские кульбиты, что к совершеннолетию дают твердый зарок: никогда так не буду. Осмотрительно избегают, бдительно отслеживают, если и нужда заставляет — командуют «стоп», тянут лямку…

— И становятся алкоголиками.

— С языка снял.

Он залпом допивает, идет мимо очереди к окошку, протягивает кружку: повторить. Очередь волнуется. Я топлю смех в оставшемся пиве. Бритая башка на тощей шее, — чисто «районный авторитет» (чего нет, того нет: мы — чужаки; я спонтанно предложил проставиться в увиденной из троллейбуса последней уличной разливухе. Перестройка завершилась; всё, до чего могли добраться, перестроили). В ходе дегустации он делается весел; и меня охватывает иллюзия хмеля: как будто мы действительно стали теми — кем хотели казаться.

Я прощаю всё. Кончай его, Сэмэн.

13, 14, 15, 16, 17.

В аспирантуру не пошел. Нашествие толпы незнакомцев на мою квартиру — не беженцев, гастарбайтаров с Харьковщины — хипаны, но особые, украинские, — стало в этот раз тем камнем, склонившим весы — не камнем, попробуй разместить в одной комнате девять человек: свежим ветром, бури порывом, вздувшим обвислый парус. Повар у них заболел чуть не раком, надеюсь, что нет. Ушел в кювет. Я попробовал применить полученные в той ночлежке умения, мужиков варево удовлетворило. Стряпуха тощей не бывает. Но к окончанью филфака я уже обрел тот вес, что сейчас. Местные заработки бригаде не глянулись; отбыли на родину — и вместе с ними, прицепом, я. Едва успел вручить ключ от квартиры знакомым знакомых знакомых, чете с младенцем, — что жилью простаивать.

Год прошел,