Михайлова Ольга

Чумной Лис

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДУРНОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Величественный храм Предков в сердце Запретного города украшали алые полотнища. Внутри полумрак сплетал тени в причудливые узоры на золотых изваяниях драконов, обвивавших колонны. Тяжёлый запах мистических благовоний пропитывал воздух. В центре храма возвышались столы для жертвоприношений, возле стен громоздились медные и бронзовые сосуды, украшенные тонким резным орнаментом. В них приготовляли пищу для жертвоприношений и пиршеств, другие служили для вина.

Император, облаченный в шелка с вытканными золотыми драконами, стоял на коленях перед алтарём, склонив голову в глубоком поклоне перед духами предков. Свет от сотен восковых свечей мерцал на его одеянии, и убегал дальше, скользя по лицам придворных. Рядом маячил великий жрец Лян. Он бормотал древние молитвы, ритмично воздевая вверх ладони, хоть мысли его были заняты совсем другим. В его обязанности в дни ритуалов в честь Неба, Земли или предков правителя входило подготовить храм и алтарь, расставить ритуальную утварь, подобрать животных для жертвоприношения.

Но вот беда, в восьмую луну губе быка, приготовленного для жертвоприношения, было нанесено повреждение. Быка заменили, но новый жертвенный бык, как назло, тут же скончался. Этим беды не кончились: мыши погрызли рога третьего отобранного быка! Казалось бы, состояние рогов не имело значения, в жертву приносилась туша, тем не менее, обычай требовал, чтобы жертва не имела ни малейшего изъяна. Лян хотел провести гадание о новом жертвенном животном, но император постоянно торопил, в итоге на рога жертвы надели медные наконечники, и никто ничего не заметил.

Спешка императора была понятна. Год назад умер старый император, не перенеся смерти старшего сына Ли Цзюня, и третий принц Ли Синь взошёл на престол. Церемония жертвоприношения великому богу Шанди проходила раз в девять лет, и нынешний император проводил её впервые. До мелочей продуманный и очень строго соблюдавшийся церемониал, разработанный казнённым шесть лет назад жрецом Вэнем, на этот раз был изменён самим императором.

После долгих часов молитв, началась церемония гадания. Лян лично поднёс его величеству священный панцирь черепахи. Владыка отвёл рукав халата и опустил руку в отверстие панциря, вынув оттуда одну за другой три кости. которым предстояло огласить волю Неба на девять следующих лет.

Лян перевернул костяные таблички и обмер. Три зловещих знака: символ чумы — знамение неминуемой болезни и смерти, символ лисы — предвестника обмана и коварства, и, самое страшное, символ гибели династии — предзнаменование краха и разрушения, худшие из знаков лежали на панцире! По залу пронесся вздох ужаса. Сановники и евнухи, собравшиеся в храме, побледнели. Император медленно поднял голову, его лицо выражало неверие и отчаяние. Что? Судьба династии предрешена? Над страной нависла тень грядущих бед?

Превозмогая потрясение, император повернулся к жрецу.

— Лян, — произнёс он, — что сделать, чтобы отвратить эти зловещие знамения?

Лян был чиновником до мозга костей. Он прекрасно помнил песнь «Шицзина», когда правитель увидел во сне медведей и змей, а гадатель растолковал, что у него будет много сыновей и дочерей. И Великий жрец, оправившись от первого шока, приблизился к императору и тихо произнёс:

— Ваше Величество, духи предков говорят устами этих символов. Они предупреждают о надвигающихся бедах, но также указывают путь к спасению. Чума указывает на необходимость укрепления защиты от болезней и голода. Лиса предостерегает о коварстве среди ваших приближенных. Символ гибели династии свидетельствует о назревающем недовольстве в народе. Чтобы отвратить гнев духов, необходимо искоренить предательство, укрепить страну и завоевать любовь подданных.

Император внимательно выслушал жреца.

— Хорошо, — с трудом проговорил он, — мои усилия будут направлены на то, чтобы оправдать доверие предков и защитить страну от надвигающихся бедствий.

Император умел держать лицо на публике. Церемония благополучно завершилась. Чиновники и евнухи быстро разошлись в глубоком молчании, и только пятеро мужчин, странно переглянувшись, вышли вместе через центральный вход и, не сговариваясь, свернули в небольшой павильон грушевого сада.

Судя по одеяниям и лицам, люди были совсем не последние, к тому же во время церемонии все они находились в первых рядах императорских сановников. Это были главы самых влиятельных семей — Сун, Ван, Шэнь, Цао и Чжао. Почти равные по силе и влиянию, они порой враждовали, порой достигали временных перемирий, иногда даже, как немногочисленные, но богатейшие роды Ван и Сун, вступали в брачную связь, но все одинаково ненавидели чужаков, пытающихся пролезть в фавор. Людей с иными фамилиями, вроде Ци, Вэнь, Сюй, Лю, Юй или Мао, можно было встретить только на должностях ниже четвёртого ранга, на посты же выше третьего никто из них претендовать не мог.

Фавориты не только занимали основные должности в высших ведомствах, семьи Ван и Сун практически контролировали торговлю и ростовщичество, Шэнь — учебные заведения и образование, Цао — ведомство церемоний и монастыри, а Чжао — войска и границы. Сейчас все они, собравшись в уединенном павильоне, погрузились в напряженное молчание, в глазах всех мелькала нескрываемая обеспокоенность. Императорское гадание звучало проклятием, которое могло разрушить все, что они так усердно строили. Их власть, богатство, статус — все было под угрозой.

Все молчали, потом старший среди них всё же заговорил.

— Ну и что всё это значит? — Сун, глава ведомства торговли, напоминал старый, но крепкий дуб. Кожа его, высушенная солнцем и ветрами долгих лет, была испещрена сеткой тонких морщин, а блестящие серебром усы окаймляли жесткий рот. Глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, обладали проницательностью опытного купца, всегда выискивающего выгоду. Несмотря на возраст, в его фигуре чувствовалась скрытая сила, готовая выдержать любую бурю.

— Может, это проделки жреца? — Ван, ростовщик и коллега Суна по контролю над финансами, был тучен. Румяное лицо с полными губами и постоянно встревоженный взгляд странно контрастировали. Он носил дорогие, мешковатые одеяния, которые скрывали полноту, но не могли скрыть беспокойство, копошившееся внутри.

Генерал Чжао покачал головой.

— С чего бы ему так дурить? — Чжао, повелитель войск и границ, обладал внушительной внешностью, был высок, широкоплеч, с грубыми чертами лица. Загорелая до черноты кожа, покрытая старыми шрамами, напоминала о его воинском пути. Глаза Чжао, острые и холодные, часто казались остановившимися. Он носил военную форму, и казалось, даже в мирное время не выпускал из рук невидимый клинок. — Он же твой человек, Цао!

Цао, ведающий церемониями и монастырями, и сам походил на монаха. Вытянутое лицо с тонкими чертами и острым носом, даже пугало. Губы были всегда плотно сжаты, как будто он постоянно произносил безмолвные