Ван Мэй покачала головой, на её лице играла загадочная улыбка.

— Принцесса Ли Ицзюнь абсолютно безразлична к Панжуню, но… тоже сходит с ума по красавцу Ханю! В последнее время она каждый день бывает во дворце императрицы, где находится Хань. Сама понимаешь, едва ли её визиты связаны с государственными делами.

Слова о влюблённости принцессы Ли Ицзюнь в фаворита императрицы Ханя Чжэньшаня были не пустой сплетней. Принцесса, часто появляясь в Сиреневом дворце бабушки, видела, что при императрице появился красивый юноша, а однажды, проходя мимо покоев императрицы, услышала звуки флейты-сяо, такие нежные и проникновенные, что каждый звук вызывал в ее душе странное, неведомое ранее смущение, которое она не могла ни объяснить, ни преодолеть.

Ли Ицзюнь влюбилась. Она не делилась своими переживаниями ни с кем, но тайны в императорских дворцах живут недолго. Ван Мэй, одна из фрейлин принцессы, заметила, как изменилась Ли Ицзюнь: ее глаза горели новым огнем, а слова стали робкими и неуверенными. Замечая, что взгляд принцессы часто обращен в сторону покоев императрицы, Ван Мэй очень скоро сделала правильные выводы.

Линьсинь подумала, что если принцесса действительно питает чувства к фавориту своей бабушки, то игра Шэнь Гоцинь становилась намного опаснее. Падение всей семьи Шэнь не казалось таким немыслимым делом.

— И Шэнь Гоцинь полагает, что может соревноваться с принцессой?

— Ну, — Мэй невесело усмехнулась, ибо дело шло о государственных тайнах, за разглашение которых можно было лишиться головы. — Если говорить о статусе, то, конечно не может. Но это не главное. Главное тут — чего хочет господин Хань.

Линьсинь не совсем поняла подругу, однако не стала переспрашивать.

Но что творит с ней эта проклятая любовь? Сун Линьсинь хотелось проснуться утром спокойно, без всяких воспоминаний о Шэне Панжуне, и никогда больше не думать о нём. И всё же, она вновь и вновь видела перед собой его лицо, его улыбку, слышала его голос, полный нежности. Это было похоже на жестокую шутку судьбы, когда любовь вдруг стала тюрьмой, из которой не было выхода. Каждый рассвет приносил новую волну боли. Воспоминания преследовали ее, как навязчивые призраки прошлого. Никто не мог понять глубину ее отчаяния, эту всепоглощающую пустоту, которая образовалась после его ухода.

Казалось, что сама любовь медленно пожирала её изнутри.

Женские разговоры — почти всегда о любви, мужские же — о самом главном. Шэнь Панжунь и Цао Цзюньмин встретились в богатом квартале Фандэ, в лавке книжника Юаня, где воздух был наполнен тонким ароматом свежей туши. Шэнь Панжунь искал редкое издание трактата о каллиграфии. Его взгляд быстро скользил по стеллажам, искусно расставленным вдоль стен, и натолкнулся на Цао Цзюньмина. Тот заглянул в лавку в поисках подарка для своего дальнего родственника. Его внимание привлек резной нефритовый ларец, изящно инкрустированный золотом.

Они вежливо раскланялись. Панжунь чувствовал себя несколько неловко. Отказ от Сун Линьсинь, кузины Цао по матери, хотя и логичный с точки зрения брака с принцессой, смущал его. Не воспримет ли Цао этот разрыв как личное оскорбление? Но если у Шэня не было никакого письменного договора о браке с домом Сун и его будущий брак с принцессой Ицзюнь ещё не оглашался, то договоренность о браке Цао Цзюньмина и Шэнь Гоцинь уже была давно достигнута, и потому Панжунь привык считать Цао своим будущим родственником.

Но близости между ними не возникало. Шэнь был выходцем из научной среды, и всегда был немного отстранен от обычных смертных. Но Цао, выходец из монашеской среды, был еще менее суетным. Если бы молодые мужчины отдавали себе отчёт в своих чувствах друг к другу, они обозначили бы его, как ледяное равнодушие. Однако брачный союз домов Сун и Ван непомерно усиливал их, и у семейств Цао и Шэнь не оставалось иного выхода, как породнится, ведь семейство Чжао с наследником-пьянчугой в партнеры не годилось.

Между тем до Цао Цзюньмина уже дошли слухи об отвергнутой Панжунем его двоюродной сестре Сун Линьсинь, слышал он и о том, что Шэнь Гоцинь, его нареченная, заглядывается на фаворита императрицы. Его собственное чувство к Шэнь Гоцинь было довольно слабым, но мысль о том, что его будущая жена неравнодушна к Ханю, вызывала у него одновременно скрытое раздражение и усмешку. Вчера же разнесся новый слух — о будущем браке Шэня Панжуня с принцессой Ли Ицзюнь. Эта новость заинтересовала Цао: иметь шурина — зятя императора — это неплохо.

Они делились новостями с осторожностью, каждый пытался понять намерения другого. Разговор тек, как прохладная вода на перекатах, то оживляясь, то замедляясь.

Шэнь Панжунь, вздохнув, решил начать первым,

— Слушай, Цао, — начал он, его голос был тих, но настойчив. — Мой разрыв с Сун Линьсинь… Не то чтобы я жалел о своем выборе, нет. Но есть нюансы, которые нужно прояснить, прежде чем я смогу полностью сосредоточиться на принцессе.

Он уловил в глазах Цао проблеск понимания, смешанный с легкой настороженностью. Цао Цзюньмин кивнул, давая понять, что услышал

— Я ценю твою прямоту, Панжунь. Мое положение с Шэнь Гоцинь тоже не идеально. Мы помолвлены, но… взаимность — нечто более тонкое, чем письменный договор. Я забочусь о репутации нашей семьи, и, если есть какие-то… недоразумения, я хотел бы знать о них.

Он смотрел на Панжуня прямо, его взгляд был острым, оценивающим. Панжунь почувствовал, как напряжение в воздухе слегка спало. Возможно, открытость была лучшей стратегией.

— Я не стремлюсь играть в игры, Цао. Моя цель — принцесса Ицзюнь, это ясно. Но прошлое не отпускает так легко. И я полагаю, что ты поможешь мне успокоить Линьсинь. Мы ведь, по сути, связанные люди. Что до моей сестры Шэнь Гоцинь… она умная девушка.

— Умная, — легко согласился Цао, — но тогда она должна понимать, что, пытаясь привлечь Ханя, она… — Цао умолк и поднял глаза к небу, — компрометирует меня и наш будущий союз. Ведь женщина, как правило, руководствуется чувствами, и они порой заводят её слишком далеко… Это особенность её природы, которая позволяет ей ощущать оттенки эмоций, недоступные, а порой и неважные для нашего восприятия. Её сердце дрожит от малейшего дуновения страсти, и её чувства могут толкнуть на необдуманные поступки, которые со стороны могут показаться безрассудством.

«Как проповедь читает», — с досадой подумал Шэнь, с ещё большей досадой осознавая, что Цао прав.

— Я поговорю с сестрой, — поспешно проговорил он.

Шэнь Панжунь часто встречал Цао Цзюньмина на пиршествах, но видел лишь его парадное лицо, а теперь, при свете дня, истинная сущность этого человека проступила пугающе чётко. Узкие ледяные глаза, чёрные,