них выше человеческого роста даже лёжа. Над ними уже стоял тот сладковатый тяжёлый запах, который поднимается от больших мёртвых тел через несколько часов.

Люди конунга ходили между ними с ножами и мешками. Наши старались туда не смотреть.

Шестерых погибших положили отдельно, выше по склону, под парусиной, и над ними сидели их же родичи — по одному-двое от каждого клана, молча.

Круг был тот же самый — те же колья, та же размеченная площадка между двумя грядами камней. Только теперь пустых мест в нём не осталось.

Я сосчитал сразу, по привычке: сорок с лишним старших было вчера, сегодня — на одного меньше.

Один из старших был мёртв.

Разница была не только в этом. Разница была в том, что сегодня сидели все, а не половина стояла у выхода, готовая уйти в любую минуту.

Астрид не стала открывать долго.

— Вчера мы спорили, идти ли, — сказала она. — Сегодня спорить не о чем. Шестеро мертвы. Пятнадцать туш на берегу. Вопрос теперь один: кто, сколько и когда.

Никто не возразил.

Я стоял на том же месте, что и вчера, у края внешнего кольца.

И впервые за два дня чувствовал не раздражение, а облегчение. Уродливое, стыдное облегчение человека, который получил своё не потому, что убедил, а потому что за него убедили твари.

Считали до вечера.

И первое, что выяснилось: считать пока нечего.

На съезд приехали старшие. С ними — сопровождение, по десятку-полтора на клан, и почти все эти люди приехали не воевать, а везти своего старшего и стоять при нём.

Всё войско, которое сейчас стояло на нашем берегу, было гостями.

— Сколько ты можешь дать? — спрашивала Астрид.

— Полторы сотни, — отвечал кто-то. — Через три недели.

— Почему три?

— Потому что они у меня дома, за четыре дня пути. Гонец идёт четыре дня. Люди собираются неделю. Обратно идут четыре дня. И это если не штормит.

Так и шло по кругу.

Каждый называл два числа: сколько людей и сколько времени. Второе число почти всегда оказывалось важнее первого.

Я складывал за ними, потому что руки были заняты, а голова нет.

Выходило больше тысячи — если все, кто назвал число, действительно приведут названное.

Тысяча сто с чем-то по обещанному. Около девятисот, если вычесть тех, кого старшие вычеркнут сами, когда посмотрят на списки на свежую голову.

А по срокам выходило три недели. Кому-то две, кому-то четыре, и весь поход упирался в самого дальнего.

Плюс лодки: сорок с лишним бортов, из них десяток наших, с арбалетами на носу.

Один клан мог выйти хоть завтра.

— Мои уже здесь, — сказал конунг, когда дошла очередь. — Все, кто пришёл со мной, идут. Ждать я никого не заставлю.

— А припас?

— Я отправлю четверых обратно. Приведут ещё людей и всё, что нужно для стражи у купола. Придут позже, к месту.

Никто не стал уточнять, что́ именно нужно для стражи у купола и сколько это займёт лодок.

Тысяча человек.

Всю осень мы потеряли двадцать одного, и это число казалось мне огромным. Тысяча — не казалась ничем. Тысяча казалась небольшим числом, только если ты не видишь тысячу человек перед собой.

Асгейр вклинился в раскладку один раз — когда дошло до бортов.

— Я говорю про то, что вижу, — сказал он. — Сейчас на берегу сорок три лодки. Из них зимний переход выдержат тридцать одна. Остальные двенадцать пойдут, если вам нужны двенадцать лодок, которые не вернутся.

— Мы приведём свои, — сказал кто-то из дальних.

— Приводите. Я про них ничего сказать не могу, пока не увижу. — Асгейр обвёл рукой берег. — Но считать я буду от того, что стоит здесь.

Он помолчал.

— И вот что надо считать. На большую лодку тридцать человек с припасом — это уже тесно. Тридцать пять — это когда четыре дня сидят плечом к плечу, не вставая. Больше сорока — это когда до места дойдут не бойцы, а мешки.

— Сколько надо?

— На тысячу двести человек с припасом и снаряжением — не меньше пятидесяти хороших бортов, — сказал Асгейр. — Лучше шестьдесят. И это без запаса на те, что не дойдут.

Спорить с ним никто не стал. Человек, сорок лет строивший эти самые лодки, был единственным в круге, кому в этом вопросе верили на слово все сорок кланов сразу.

Значит, недостающее должны привести те, кто придёт через три недели.

Из тридцати одной, что стояла на берегу сейчас, десять были наши — с арбалетами на носах.

Кто-то из дальних предложил идти в два захода.

— В два захода — значит, первые ждут вторых на льду, — сказал Торкель. — Четыре дня. Без укрытия. Рядом с дырой.

На этом разговор о двух заходах кончился.

Свои говорили после чужих.

Бродир поднялся первым и назвал число от Дома Серого Паруса — почти всех, кто мог держать оружие. Кольгрим стоял рядом и, когда Бродир закончил, добавил одно слово:

— Я тоже.

Бродир посмотрел на него.

— Ты нужен здесь.

— Здесь и без меня хватит, — сказал Кольгрим. — Там — не хватит.

Больше они об этом не говорили.

Асгейр назвал своих людей и себя. Торкель — своих и себя.

Я ждал, что кто-то скажет им про возраст. Никто не сказал: Торкелю пятьдесят три, он лучший гарпунщик на этом берегу, а восемь шагов дальности не зависят от того, сколько человеку лет.

Потом Астрид начала называть тех, кто остаётся.

— Хельга. Свенн. Гуннар.

Свенн шагнул вперёд прежде, чем она закончила.

— Ребро зажило.

— Я знаю.

— К отплытию буду в полной силе. Я уже сейчас в полной силе, спроси кого хочешь, я сегодня утром…

— Свенн. — Астрид не повысила голос. Она вообще редко его повышала. — Ты остаёшься не потому, что не годен. Ты остаёшься потому, что нужен здесь.

— Здесь нужны все.

— Здесь нужны те, кто дрался с тварями вблизи и выжил. — Она обвела кругом рукой, коротко, будто отмахиваясь от чего-то. — Уходит тысяча. Остаётся четыреста дворов, женщины, дети, старики и та горстка, что я сейчас называю. Если завтра сюда придёт вторая волна, эти четыреста дворов будут держать те, кого я оставила. Я не могу оставить их на людей, которые тварь видели только со стороны.

Свенн стоял с открытым ртом ещё секунду,