А потом я увидел котов.

Их держали три или четыре клана — тех самых огромных, в холке выше лошади, с которыми приезжие ходили в упряжи и на которых никто, кроме нас, не оборачивался. Ночью их держали привязанными у шатров.

Кто-то их отвязал. Или они отвязались сами.

Один пошёл на тварь сбоку — не прыжком, а той низкой, стелющейся рысью, какой кошки ходят по двору за мышью, только увеличенной в двадцать раз. Тварь развернулась к нему. Кот принял это движение боком, ушёл под удар и оказался у неё на спине раньше, чем я успел вдохнуть.

Дальше было некрасиво.

Он не бил и не грыз — он рвал, задними лапами, упершись передними, тем самым движением, которым обычный кот потрошит пойманную крысу. Тварь дёргалась под ним, пыталась достать, доставала — я видел, как когти прошли ему по боку, — но кот не отпускал.

Потом подошли ещё два.

Они не бросились разом. Они работали по очереди — как работают трое взрослых мужиков, поднимающих бревно: один держит, двое заходят, потом меняются.

Второй ударил её сбоку и сразу отскочил. Тварь развернулась к нему — и получила от третьего в другой бок. Развернулась туда — и первый снова оказался у неё на спине.

Так продолжалось, наверное, с полминуты. Каждый раз, когда она поворачивалась к одному, двое других били с боков, и каждый раз это отнимало у неё ещё немного.

Закончили они с этим не то чтобы красиво, но тогда это выглядело именно так.

Один взял её за шею — не куснул, а именно взял, всей пастью, до упора. Второй зашёл сзади и вцепился чуть выше того места, где у неё сходилась спина.

И они рванули.

В разные стороны, одновременно, упершись всеми лапами в землю, — так, как рвут пополам мокрую тряпку.

Тварь разошлась.

Не разорвалась и не лопнула — именно разошлась, по всей длине, с одним долгим звуком, который я потом слышал во сне несколько ночей подряд.

Затем коты синхронно отряхнулись — совершенно по-кошачьи, брезгливо потряся задними лапами, — и пошли в сторону своего лагеря.

Их было три, этих котов, и на троих к концу утра пришлось четыре твари. Хозяева потом отпаивали их чем-то из бурдюков и зашивали раны прямо на месте, а коты лежали и позволяли, изредка недовольно дёргая хвостом.

Хельгу я потерял из виду почти сразу.

Нашёл через полчаса — у длинных домов, что стояли недалеко от берега, где она держала проход между двумя стенами вместе с четырьмя мужиками из Серого Паруса. Проход был узкий, шагов в шесть, и для тварей там было тесно — помещалась лишь одна за раз.

Я узнал расстановку. Мы делали так же летом, у мастерской. Шестнадцать человек держали двоих, потому что твари не могли зайти сбоку.

Здесь их было пятеро против одной, и они её дожимали — по очереди, сменяясь, не давая ей развернуться.

Хельга била левой.

Правая рука у неё висела, прижатая к боку, и по тому, как она её держала, было ясно: это не новая рана, а старая — та самая, что ещё не срослась. Просто не выдержала нагрузки.

Она заметила меня.

— Не лезь! — крикнула, не оборачиваясь. — Уходи к причалу, там людей не хватает!

Я послушался.

Позже мне было стыдно за то, каким облегчением это было — получить приказ и не решать самому.

Свенна я встретил у причала, и он был не один: с ним стояли Гуннар, Ольгерд и ещё человек шесть — тех самых, кто ставил со мной вышки, — и все шестеро держали в руках гарпуны с промысловых лодок.

— Арбалеты! — крикнул Свенн, увидев меня. — Десять штук на носах, все заряжены!

Мы успели снять четыре, прежде чем стало не до этого.

Из четырёх выстрелов попали два. С расстояния в двадцать шагов, по движущейся цели, с земли, а не с качающейся лодки — я потом долго думал, что поправки, которые я вымерял под качку, здесь только мешали.

Двух тварей это остановило. Не убило — остановило, дав время подойти с гарпунами.

Своей тварью я обзавёлся ещё у складов, когда бежал к остальным.

Не выбирал — она вышла на меня из-за угла сарая, там, где я пробегал к берегу, и оказалась между мной и всеми остальными.

Обычная. Семь с четвертью шага. Правая сторона достаёт хуже — я знал это лучше, чем собственный рост.

Я ушёл от первого удара.

Это получилось само, без всякого решения, так же, как получалось на берегу с Хельгой — шаг в сторону, разворот корпуса, вес на дальнюю ногу. Тварь пронесла лапу мимо, туда, где я был вдохом раньше.

Я ушёл и от второго.

И на этом моё умение кончилось.

Потому что после второго нужно было бить, а бить было нечем. У Хельги в такой момент в руке оказывался топор. У меня в руке не оказалось ничего, кроме собственной руки, и я ударил ею — в бок, справа, туда, где рёбер девятнадцать вместо двадцати двух.

Удар вышел хороший. Я почувствовал его всем телом, от кулака до пятки, и он был быстрее и злее всего, что я мог сделать месяц назад.

Твари это явно не понравилось — судя по хрусту, который я услышал, и по тому, как она после этого начала реагировать.

Я ударил второй раз, ниже, в сустав передней конечности — четыре сустава, самое слабое место в конструкции, — и мне получилось повредить сустав.

Она резко развернулась ко мне всей тушей и бросилась тем самым рывком. Только на этот раз я мог его различить — и потому в последний момент увернулся от лапы.

И я понял, что сделал.

Я ранил её не так сильно, как хотелось бы. Зато разозлил знатно.

Дальше было отступление. Я пятился, уходил, снова пятился, и с каждым шагом расстояние между нами становилось меньше, потому что она делала полтора моих шага за раз, а мне некуда было деваться — за спиной стенка сарая, слева бочки, справа открытое пространство, на котором она достанет меня в три прыжка.

Голова считала.

Она считала всё это время, спокойно и отчётливо, как считала на вышках: сколько шагов до угла, сколько до бочек, за сколько ударов сердца она преодолеет открытое место, если я побегу. Считала и выдавала ответ, который мне не нравился.

Четыре удара сердца до угла. Ей нужно три.

Впервые за всю