рядом. Одинаковые означали, что у него сотрясение, что мозг ушибся о свою же костяную коробку и оглушён, и что при тепле и покое, может быть, он вернётся.

Я ощупал шею, ключицы, рёбра, руки и ноги, разгибая и сгибая по одному суставу и глядя на лицо. На левом плече и по левому боку лежал широкий синяк, уже налившийся, с отпечатком в виде дуги, и я понял, что это обруч бочки. Она ударила его и подвинулась, а он попал в щель между ней и бортом, там его и заклинило.

Переломов я не нашёл.

— Пятьдесят один, — сказал Скородумов.

— Хорошо.

* * *

Штаб-лекарь Новицкий пришёл примерно через полчаса. Он остановился на пороге, оглядел койку, бутылки, кирпичи, разрезанное платье на палубе и не сказал ни слова о том, кто здесь распоряжался без него.

— Доложите, — кратко сказал он.

— Матрос Дроздов, второй статьи. Найден в трюме, у обшивки, за сдвинутой бочкой. Ушиб головы, вдавления нет, зрачки равны. Переломов не нахожу. Главная беда не голова, Антон Григорьевич, а стужа. Он пролежал в воде часов девять и остыл до того, что перестал дрожать.

— Пульс?

— Был сорок пять при находке. Сейчас пятьдесят один.

Новицкий подошёл, положил пальцы Дроздову на шею, постоял, считая, и посмотрел на бутылки.

— Отчего под мышки?

— Оттого, что там жилы близко к поверхности, и оттого, что нам надо гнать тепло к сердцу, а не в пальцы.

— А растирание?

— Убьёт.

Он поднял на меня глаза.

— Кровь пустить, — сказал он, — вы, я полагаю, тоже не советуете.

— Не советую. Ему нечего терять: у него и так в жилах мало что ходит.

— Это против всех правил, Андрей Ильич, — заметил Новицкий.

— Знаю.

— И против моего мнения тоже. — Он помолчал. — Но человек ваш, и вы его нашли, и я не стану мешать. Ведите, как ведёте, и записывайте всё. Если он умрёт, я подпишу, что всё делалось с моего согласия.

Я не ждал последней фразы и не нашёл, что на неё сказать.

— Благодарю.

Он снял с крюка мою мокрую куртку, посмотрел на неё и повесил обратно.

— Переоденьтесь. Вы сами мокрый до нитки, а второго подлекаря у меня нет.

* * *

Дроздов согревался четыре часа.

Сначала ничего не менялось. Пульс держался на пятидесяти с чем-то.

Потом Дроздов задрожал.

Это началось с челюсти. Зубы у него застучали мелко и часто, потом задрожали плечи, потом всё тело, и одеяла на нём заходили. Прошка перепугался и сунулся поправлять их.

— Не трогай.

— Дык бьёт его, вашбродь!

— Пусть бьёт. Это он греется сам. Это первое доброе, что он сделал за нынешний день.

— Шестьдесят четыре, — сказал Скородумов, и голос у него дрогнул.

К полудню Дроздов открыл глаза. Взгляд его остановился на мне.

— Семён. Слышишь?

Он пошевелил губами. Ничего не вышло.

— Не говори. Кивни, если слышишь.

Он не кивнул, но опустил и поднял веки, и я счёл это за ответ.

— Пить, — через минуту еле слышно сказал он.

— Дам. Тёплое, немного и медленно. Прошка, сбитень, чуть тёплый, и ложку. Ложкой, а не из кружки, иначе он поперхнётся.

Мы влили в него ложек десять. Он проглотил одну порцию, остановился, потом проглотил следующую, и на седьмой ложке лицо у него сделалось живым, недовольным.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Дык… Семён Дроздов.

— С какого года на службе?

Он думал долго.

— Не помню, ваше благородие.

— Что делал ночью в трюме?

— В трюме?

Он смотрел на меня без всякого испуга. Не помнил ни того, как шёл, ни того, зачем.

— После скажешь, — сказал я. — Спи.

Он закрыл глаза и уснул. Дрожь его понемногу утихла, а лицо порозовело у скул.

Я вышел за дверь и постоял в проходе, держась за скобу.

Двадцать два ушибленных. Один найденный. Ни одного мёртвого.

* * *

Я вышел на палубу и пошёл искать Врангеля. Было уже одиннадцатое число, стало быть, пора.

Врангеля я нашёл на шканцах. Он стоял у борта, глядя на горизонт.

— Барон, покажите руку, — сказал я, подойдя к нему.

Он обернулся и, не сказав ни слова, стал расстёгивать мундир.

— Я сам глядел утром, Андрей Ильич, — сказал он, стягивая рукав с плеча. — Только я не знаю, хорошо это или дурно.

— Сейчас узнаем.

Я взял его за локоть и повернул к свету. На левом плече, в двух вершках ниже верхушки, сидел пузырёк.

Он был круглый, налитой и приподнятый, с ровным валиком по краю и с той самой вдавленной серединой, а внутри стояла прозрачная, чуть желтоватая жидкость. Гноя не было. Красных полос от него в сторону подмышки не шло.

На восьмой день — как по книге, ровно так, как объяснял датчанин.

Правда, реакция слишком полная для привитого в детстве. Стало быть, детская прививка барону либо не удалась, либо была сделана дурной материей, и все эти годы он был не защищён, а сейчас болеет настоящей коровьей оспой. Ему этого говорить не стану.

— Что же? — спросил Врангель.

— Полная. Как надобно.

Лимфа прозрачна нынче, а к десятому дню замутится и станет негодна. Значит, брать надо сегодня.

— Как надобно, — повторил он и заглянул себе на плечо сбоку, вывернув шею. — А я думал, будет больше. Я, признаться, ждал, что распухнет вся рука.

— У привитого в детстве больше и не бывает. Болело?

— Нисколько. Чесалось. Ночью я на него лёг и проснулся.

— Больше на него не ложитесь, — предупредил я. — Дурно вам не было? Жара, ломоты, головной боли?

— Побаливала голова, я счёл, что от шторма. Все ходили с больной головой.

— Аппетит есть?

— Ел за двоих, — ответил Врангель.

— Под мышкой пощупайте. Есть желвак?

Он послушно проверил рукой.

— Как будто есть. Маленький.

Я пощупал сам. Железа прощупывалась, была подвижна и не болела. Всё шло так, как и должно было идти.

Тогда я закатал свой рукав. На моём левом плече сидело розовое пятно величиной с копейку — плоское, чуть шершавое. И больше на нём не было ничего.

Восьмой день, а брать с этого места было нечего и не будет ни завтра, ни через три дня.

— Не приняло, — сказал Врангель.

— Не приняло.

Он помолчал.

— Стало быть, всё на мне одном, — сказал он наконец, и голос у него был не испуганный, а торжественный.

— Стало быть, на вас, — подтвердил я. — Пока что идите отдыхать, ваше благородие. Берегите этот пузырёк.

* * *

Я спустился к себе и сел на рундук. Просидел так минуты три.

Осталась одна рука. Одна на всё, и та не матросская, а офицерская. Мне