ничего не сказал и ушёл к берегу, где его собственные люди готовили что-то из брёвен и верёвок — судя по всему, часть того, что понадобится для стражи у купола, хотя вслух об этом ни разу не говорили ни мне, ни, кажется, вообще никому из наших.

Хельга в эти дни почти не тренировала меня — не было времени у неё, и я тренировался самостоятельно, — но заходила в мастерскую под вечер, садилась на бревно, где раньше сидел Кассий в первый месяц, и просто смотрела, как я работаю.

— Ты бы поспал, — сказала она однажды.

— Осталось три дня.

— Три дня — не причина падать замертво в лодке в первый же час похода.

— Я и не собираюсь падать.

— Ты же не знаешь. — Она сказала это без нажима, просто как наблюдение. — Я четыре года учила тебя падать правильно. Один из уроков, который я, кажется, забыла дать, — это когда стоит останавливаться, потому что раньше у тебя просто не было сил зайти так далеко, чтобы урок пригодился.

Я посмотрел на неё и понял, что она права, и что легче от этого понимания не стало ни на волос.

Третьи врата в эти дни оказались не тем подарком, каким казались сразу после открытия. Голова оставалась ясной — это было правдой каждый вечер, — но ясная голова не значила отдохнувшее тело, и я несколько раз ловил себя на том, что руки продолжают работать по одной лишь привычке, пока сам я уже почти сплю стоя.

Это было новое чувство, для которого у меня пока не было слова: не усталость, знакомая по всей предыдущей жизни, а что-то вроде долга, взятого у собственного тела и ещё не предъявленного к оплате.

— Сегодня закончу засветло, — сказал я.

Не закончил. Но лёг раньше обычного, и, кажется, именно этого она и добивалась, произнося свои слова не как приказ, а как наблюдение, которое я потом сам найду для себя верным.

К двадцать первому дню все, кто должен был прийти, пришли — не все обещанные, но большинство, и Асгейр, обойдя берег с раннего утра, вернулся с окончательным числом бортов.

Пятьдесят четыре лодки.

Меньше, чем он просил. Больше, чем было в первый вечер после Совета.

— Хватит? — спросил я.

— Хватит, чтобы дойти. — Он посмотрел на ряд лодок, растянувшийся вдоль всего берега, почти каждая вторая с тёмным пятном станка на носу. — Не хватит, чтобы дойти без потерь. Но такого числа, боюсь, не бывает вовсе, и потери будут.

Станков к тому дню было двадцать шесть. На тех, что пойдут в голове и по краям строя.

Вечером того же дня Асгейр объявил, что выход назначен на послезавтра — как только дозорные подтвердят, что погода на два ближайших дня продержится хорошей.

Я вернулся домой затемно, впервые за три недели не с мыслью о завтрашней заготовке, а с мыслью о том, что послезавтра заготовок больше не будет вовсе — будет только то, что уже сделано, и придётся идти с этим, каким бы оно ни оказалось, но приятной мыслью было то, что я наконец смогу выспаться.

Мать не спросила, готов ли я. Она давно перестала задавать вопросы, ответы на которые всё равно не изменили бы того, что будет.

— Поешь, — сказала она. — Потом будешь долго на сухом пайке.

Я поел. И, кажется, впервые за три недели не думал ни о чем, пока ел, — просто ел, и это само по себе было отдыхом.

Эйвинд в тот вечер долго возился с чем-то у очага, а потом положил передо мной на стол небольшой свёрток из плотной кожи.

— Что это?

— Нож. Мой, старый, ещё оттуда. — Он не уточнил, откуда именно, а я не стал его спрашивать. — У тебя, я заметил, до сих пор нет своего — только те, что берёшь из мастерской и оставляешь там же.

Я развернул свёрток. Нож был простой, без всяких украшений, с рукоятью, потемневшей от многолетнего пота чужой ладони, и явно послуживший не один десяток раз не для того, для чего обычно служат ножи за столом.

— Спасибо.

— Не благодари сразу. Сперва проверь, как он режет то, что должен. — Эйвинд смотрел на огонь, не на меня. — Я не боец, ты же знаешь. Но нож правильно точить умею. Больше мне нечего тебе дать перед дорогой.

Хельга, сидевшая рядом, посмотрела на нож, потом на меня.

— Первое оружие за весь поход, — сказала она. — И ты получаешь его не от меня.

— Ты дала мне руки, которые умеют им пользоваться, — сказал я. — Это было, кажется, даже важнее.

Она не ответила, но кивнула — коротко, тем самым кивком, каким кивала, когда результат её полностью устраивал.

Двадцать шесть станков. Пятьдесят четыре лодки. Три недели, которые я мерил не днями, а сделанным, и в которых, оглядываясь теперь назад, не находил ни одного часа, потраченного зря.

Оставалось два дня.

Потом — выход.

Глава 36. Прощание.

Я проснулся сам, довольно рано.

Тело за эти недели уже привыкло просыпаться уставшим: плечи ныли, руки саднили тем ровным фоном, который я перестал замечать ещё на первой неделе.

А в это утро я снова заметил.

Мать уже не спала — она вообще, кажется, в последние недели спать стала меньше, чем я, — и накрывала сегодня на стол так, будто это было обычное утро, а не тот самый день.

Я оделся. Взял с полки нож Эйвинда, подержал его в руке, прежде чем убрать в ножны у пояса. Тяжелее, чем казался на вид. Хорошо лежал в ладонях.

— Поешь, — сказала мать. — Не на пустой же желудок пойдёшь.

Я поел. Мы почти не разговаривали — не потому что было нечего сказать, а потому что всё нужное уже было сказано за эти три недели, и утро перед самим выходом не то время, когда нужно добавлять что-то новое.

Хельга уже ждала меня у двери и была уже одета.

— Готов? — спросила она.

Я немного прикинул в уме.

— Вроде бы готов.

— Значит, пошли, — сказала она. — Более готовым, чем сейчас, уже не станешь. Сколько ни думай.

Мы вышли вместе.

Причал