моя смена? — спросил я у него в то первое утро.

— Ты не гребёшь. Ты держишь станок.

— Я могу грести.

— Могёшь. — Асгейр не отрывался от верёвки, которую сращивал. — Но станок при неполадке починит только тот, кто его строил, а лишние руки для весла всегда найдутся.

Спорить с этим я тогда не стал, но, когда замёрз окончательно, то, чтобы согреться, грёб и сам, несмотря на неодобрительный взгляд Асгейра.

К полудню прошли мимо четвёртой вышки — той самой, на которой привязывался Гест.

Двое дозорных увидели нас и помахали. После того утра было решено на все вышки ставить по двое.

— Осталось три, — сказал Асгейр. — Дальше только Плечо, а за ним никого.

— Кассий точно знает, куда мы плывём?

— Надеюсь, — неуверенно согласился он. — Осенью кромку льда было видно с седьмой вышки в трубу. Я на той седмице ходил — не видать вовсе. Значит, тронулся и пошёл кусками. Встретим по дороге.

Быт на воде складывался не сразу и не гладко.

Готовили на небольших жаровнях, а горячее разносили в котелках по цепочке рук.

Ели так же по очереди, не все разом: половина гребла и занималась готовкой, другая половина ела и занималась остальными делами. Спать полагалось сидя, привалившись друг к другу для сохранения тепла.

К вечеру первого дня я понял, что самым тяжёлым за весь переход окажется не голод и не холод. А спать сидя. Зная, что завтра снова грести.

Конунг прошёл мимо нас на небольшой лёгкой лодке — такие его люди держали для переговоров между своими бортами. Двое на вёслах, и этого хватало, чтобы идти быстрее любого нагруженного борта. Он окинул взглядом станок.

— А много станков вы успели сделать за столь короткое время, — сказал он не столько мне, сколько вообще, будто размышляя вслух.

— Недостаточно.

— Достаточно. Это больше, чем любой из берегов сделал бы за вдвое больший срок. — Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. — Помни об этом, когда снова начнёшь считать, чего вам не хватает.

Гребцы налегли, и лодка заскользила дальше, к следующим бортам. Ответа он не дождался и, кажется, не ждал.

Торкель на соседнем борту учил кого-то из молодых, как пользоваться станком, — на всякий случай.

— Смотри, — говорил он, — не тяни сразу сдуру. Рванёшь слишком сильно — надорвёшь волокно там, где не видно, а на второй раз может лопнуть.

Я перебрался ближе, чтобы посмотреть.

— Ну как, получается? — крикнул я.

— Что-то получается. — Торкель, кажется, слегка усмехнулся. — Знания могут пригодиться тогда, когда не ждёшь, а пока делать нечего, лучше забить голову чем-нибудь полезным.

Бродира я нашёл ближе к вечеру, когда лодки на время сошлись бортами, чтобы передать воды.

Он выглядел усталым — но не той нездоровой усталостью, что была на нём последний месяц дома. Скорее так, как выглядит человек, занятый делом, которое ему по силам.

— Как Кольгрим? — спросил я.

— Гребёт. — Бродир кивнул в сторону соседней лодки, где Кольгрим действительно налегал на весло наравне со всеми. — Спрашивает у Асгейра про лодки. У Торкеля про гарпуны. У тебя, наверное, спросит про станки, если ещё не спросил.

— Я слышал, когда они проплывали рядом, разговор с Асгейром. Меня пока не спрашивал.

— Спросит. — Бродир помолчал, глядя на воду. — Я не передумал насчёт того разговора на причале.

— Я тоже не передумал.

— Хорошо, — сказал он просто, и лодки снова начали расходиться, разводимые вёслами, — и больше в тот день мы не разговаривали.

Плечо прошли на закате.

Я ожидал чего-то большего за ним. Оказалось: длинный пологий мыс, уходящий в воду и обрывающийся без всякой торжественности. Серый камень, снег в трещинах, ни одного следа человека.

Разговоры стихли. Не все и не разом, но заметно.

— Вот и всё, — сказал Асгейр рядом. — Дальше вода, в которую наши не ходили.

Я оглянулся. Позади, у самой кромки берега, ещё виднелась седьмая вышка — последняя из моих, крохотная отсюда, с тёмной точкой станка на верхней площадке.

Потом мыс закрыл и её.

К вечеру тумана прибавилось, и Кассий приказал сблизить строй — не идти уступом, а сойтись почти борт к борту, чтобы не потерять друг друга в белой мгле, повисшей над водой плотнее любого дыма.

Сближаться в тумане оказалось не просто: борта то и дело задевали друг друга, вёсла путались, кто-то ругался вполголоса на соседа, не разбирая, чей это борт.

— Кричите имя дома! — распорядился Асгейр. — Если слышите своих, то старайтесь держаться голоса.

Голоса поплыли над водой один за другим, перекликаясь сквозь белёсую муть, — и постепенно строй снова выровнялся, только теперь уже на слух, а не на глаз.

Ночевать решили не приставая к берегу. Асгейр объяснил это кратко: берег здесь скалистый, стоянки найти тяжело, а терять полдня на поиск удобного места глупее, чем просто выстоять ночь на воде.

Я почти не спал — просто, наверное, не хотелось или было непривычно спать сидя.

Но ближе к рассвету я всё же смог задремать — коротко и урывками, тем самым сном, что отдыхом-то назвать было сложно.

Разбудили меня не крики и даже не рог. Разбудила меня тишина. Та особая, слегка придавленная тишина, что обычно бывает перед тем, как случается что-то нехорошее. Даже вода под днищем, казалось, на миг притихла — будто бы задержала дыхание.

Второй день начинался иначе.

И я почувствовал это раньше, чем успел понять, — по тому, как лодку качнуло не вдоль, как обычно, а поперёк, коротким злым толчком, будто вода решила попробовать борт на прочность.

Кассий на головной лодке поднял руку, и по цепочке передалась команда: сближаться теснее, крепить всё незакреплённое и готовиться к шторму.

— Шторм? — спросил я у Асгейра.

— Ещё нет. Пока только начало.

Даже начало оказалось достаточно скверным само по себе.

Ветер зашёл с северо-запада и за час набрал такую силу, что грести против него стало практически невозможно. Гребцам больше приходилось держать