блеском его чернильных глаз. Но мне до сих пор хотелось добиться его внимания, хотелось ощутить на плече прикосновение пальцев, и от этого становилось стыдно. Но между нами все было просто. Мы не соглашались друг с другом, спорили, иногда оставались наедине – и совсем не ожидали, что случится то, что случилось… Вот и все.

– Типичный токсичный мужик.

Сэм снова оценивающе на меня взглянула, но уже с одобрением.

– Да, но он же был просто несоциализированным ребенком, который не знал, как выразить свои чувства словами.

– Блин, какая ты умная. – Я закатила глаза, сползла со стула и подошла к Сэм, придерживая Ди-младшего. – Как ты со мной вообще дружишь?

Сэм передала мне тарелки.

– Скажи спасибо отличной заднице и шикарным губам, особенно для белой девчонки.

Я сложила свои шикарные губы уточкой, а потом вышла через раздвижные стеклянные двери во двор и пошла к заливу. Сэм потянулась следом, прихватив с собой наш безобразный пир. На пирсе у нее стоял столик, где мы и расположились, глядя на спокойную лазурную гладь залива Малага.

Сэм откупорила сидр и поднесла бутылку к губам, откинувшись в кресле.

– Как бабушка отреагировала на твое увольнение?

Я застыла со щипцами над тарелкой.

– Упс.

– Дель. Ты настолько уверена, что сможешь вернуться, что даже не стала ей говорить?

– Во-первых, эй, обидно вообще-то! Во-вторых, я не специально, клянусь. Честно забыла, – поспешно возразила я. – Столько всего навалилось. Сначала Ингрэм, потом Сайрус с его машиной, «Брэйнвейв» – Ба, кстати, очень обрадовалась, когда про него узнала.

– Для Весов ты поразительно взбалмошная.

Я ткнула в ее сторону щипцами.

– Ты просто мало нас знаешь.

После этого разговор перешел на другие темы, но из головы не шла мысль о том, что Сэм, наверное, права. Та, видимо, заметила мое задумчивое настроение, потому что замолчала, и мы продолжили есть в тишине. Какой мне Нью-Йорк? Весь мой план держался на жвачке и зубочистках. Денег едва хватало на «Брэйнвейв» – а как мне писать новый расчудесный материал, если я буду весь месяц искать квартиру или работу? Сердце снова сдавило, как тогда, когда я свернула на пляж и пошла плавать.

Ди-младший проснулся и заплакал. Сэм взяла его на руки.

– Пойдем, покормлю тебя, – прошептала она ему в висок, чмокнув в пухлую щечку.

Напоследок я пожала его маленькую ножку и отпустила.

– Буду скучать, персичек, – сказала я, когда они пошли в дом.

Стоял чудесный августовский денек. В воздухе висела душная влажность, но солнце скрылось за облаками из сахарной ваты, подарив нам короткую передышку. На заливе было спокойно и тихо. Ничего лишнего – только любимая подруга и чайка, пытающаяся вытащить из мусорки кусок пиццы. Закрыв глаза, я откинулась на спинку кресла, подставляя грудь солнцу.

Давно я не позволяла себе так расслабиться.

Давно не была дома.

Если точнее, то с Рождества. В тот раз я чуть не опоздала на автобус – паром из Манхэттена в Джерси долго тащился за катером, на котором какие-то выпивохи распевали песни Фрэнка Синатры. А двадцать седьмого декабря я снова уехала – на этот раз в Балтимор, выступать на местном фестивале.

Я не избегала Эвергрина как такового – но при мысли о том, чтобы сюда вернуться, на душе скребли кошки. Ба эту тему не поднимала: лучше других представляла, что Эвергрин – это не только солоноватый запах океана, причудливые бары и непонятно откуда берущиеся мужички вроде Альфонсо.

Это бродящие по берегу призраки прошлого, уголки души, которые я заперла на замок в восемнадцать лет.

– Вы с Роджером общаетесь? – спросила я, когда Сэм вернулась. Она нахмурилась, покачивая на руках малыша.

– С твоим отцом?

Я кивнула. Перевела взгляд на залив.

– Надо бы ему сказать, что я в городе, пока мы не столкнулись.

– Ты по нему… скучаешь? – осторожно спросила она.

Я выдавила тонкий смешок. Живот свело от смущения.

– Да ну, что ты. Просто интересно. Мы с ним… – «десять лет не общались». Я даже вслух это произнести не могла. Он иногда мне писал, пытался хоть как-то поддерживать связь, но на этом все. Никакие «Ты выросла такой сильной женщиной, я очень тобой горжусь» не изменят факта, что в эту женщину мне пришлось вырасти из-за него. – …сто лет не общались, – закончила я.

– Но это же не значит, что ты не можешь скучать.

Я помотала головой.

– Да нет, просто вспомнилось. – Я не хотела думать о Роджере и еще больше не хотела думать об Эдди. Мне нужно было писать шутки. Веселые, смешные, хорошие шутки. – Фигня всякая в голову лезет.

Но две шипастые лозы стискивали мысли силками.

8. Магазин «соль & шалфей»

Слова Сэм осели во мне и медленно проникали в кровь, пока полностью не впитались.

Я вернулась домой после заката. Парковка была забита машинами; двое мальчишек играли в бадминтон, гоняя воланчик среди машин. Только их смех и шорох волн нарушали тишину. Я поднялась по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и прошла мимо двести тридцать пятой квартиры. Альфонсо оставил дверь приоткрытой; громко орал телевизор, включенный на какой-то игре, в воздухе витал запах колбасок с укропом и жареным перцем. Эвергрин был похож на разрыв в пространстве и времени, своими запахами и звуками возвращавший меня во времена, когда жизнь, может, и не была проще, но проще была сама я. Вздохнув, я постаралась не думать о том, как сильно скучала по атмосфере родного дома.

В плечо врезался воланчик.

– Простите, теть! – крикнул мальчишка, забравшийся в бассейн прямо в одежде.

Я кинула воланчик обратно. Когда это я стала тетей?

В квартире меня встретила Ба в домашнем платье, расписанном маяками и парусниками. Закинув ноги с накрашенными ногтями на столик, она сидела на своем привычном месте и умиротворенно вязала нечто, похожее на большие варежки. Свеженькая завивка падала на уши седыми, белыми и каштановыми блестящими локонами, расцветкой напоминающими голубиное оперенье.

Всю дорогу домой я готовилась к разговору, и сейчас сердце колотилось так сильно, что я начинала побаиваться, как бы оно не остановилось.

За всю мою жизнь мы с Ба поссорились всего раз. И началось все со стендапа. Точнее, началось все с моей матери. А закончилось тем, что я сообщила ей о решении уйти из универа и связать жизнь с комедией.

Ба так на меня разозлилась, что не могла даже говорить. Так и ушла, бросив картонного ослика, и оставила меня заканчивать декорации для рождественского представления церкви Святой Агнессы в одиночестве. Она села в свой джип и