двадцать ушли с нами, по двадцать на станок.

Девяносто четыре остались в лагере.

Лагерь ставили без стен.

Ставить их было не из чего. Лёд не рубится в блок, крошка не держит форму, снега на голом льду нет — его сдувает.

Обошлись тем, что было. Лодки поставили дугой от воды — вышла едва треть круга. Остальные две трети нагребли из крошки.

Дрова я пересчитал сам, потому что никто больше не собирался.

Восемь возов на тысячу человек. Считая по-нашему — четыре ночи, если топить в полсилы и не сушить одежду.

Стоять здесь предстояло дольше четырёх ночей.

— Я знаю, — сказал Асгейр, когда я к нему подошёл. — Топим только раненым и только по ночам. Остальные греются друг о друга.

— А если попробовать растянуть?

— Растягивать нечего. — Он ткнул пальцем в сторону кромки. — Лёд не горит. Вода не горит. У нас восемь возов, и всё. Практически треть была на тех лодках, что твари утащили под лёд или перевернули.

Он помолчал.

— Об этом думают дома, а не тут. Дома об этом подумали.

В разговор вклинился Конунг, проходящий мимо в этот момент.

— Можете смело порубить несколько лодок на дрова. Я не думаю, что всем удастся вернуться.

Мы не стали ничего отвечать, лишь коротко посмотрели друг на друга.

Оставались двое из десяти.

Потом перевёл в людей: около двух сотен человек при лодках, при кольях, при двенадцати станках и девяноста четырёх болтах.

Распоряжаться остался Асгейр.

Он не спорил и не радовался. Выслушал Кассия, посмотрел на кромку, потом на воду, потом опять на кромку.

— Дозор в три смены, — сказал он. — По кругу и по воде отдельно. Со стороны воды смотреть вниз, а не вдаль.

— Почему вниз? — спросил кто-то из молодых.

— Потому что вчера они лезли снизу.

Ему никто не возразил.

Я подошёл к нему перед уходом. Он сидел на перевёрнутой волокуше и вязал что-то, чего я не разглядел.

— Банка, — сказал я.

— Что банка?

— Имена. Их четырнадцать. Углём по дереву, а тут ветер и крошка.

Асгейр поднял голову.

— Ты собрался их переписывать?

— Я думал, надо.

— Не надо. — Он вернулся к своей вязке. — Лодка стоит здесь. Ты вернёшься сюда же, к ней и к этой банке. Переписывают, когда уходят навсегда.

Он сказал это спокойно, как говорят о вещи решённой.

Я ушёл, и мне стало немного легче, и я довольно долго не понимал, отчего.

Потом понял. Он не сказал «если вернёшься», и это обнадёживало.

Следы я нашёл перед самыми сумерками.

Мы с двумя людьми Бродира ставили вехи — шесты с тряпками, через каждые двести шагов от лагеря вглубь, чтобы дозор не терял направления в темноте.

Крошка кончилась сразу за лагерем. К четвёртой вехе лёд был уже голый, вылизанный ветром.

И на нём были следы.

Не в привычном смысле. Твари не оставляют отпечатков — я знал это с той осени, когда мы искали их по берегу и не нашли ни одного, кроме борозд.

Здесь были борозды.

Две породы борозд.

Первые — узкие, парные, ровные. Такие я видел на песке той осенью.

Вторые — одна широкая полоса, гладкая, без краёв. Как если протащить по льду мокрую шкуру.

Я стоял над ними и считал.

Узких дорожек было четыре. Широкая — одна.

— Четверо на одного, — сказал я вслух.

Люди Бродира ничего не ответили. Им это ничего и не говорило.

Широкая полоса приходила от кромки и уходила обратно к кромке.

Узкие приходили с севера, по льду.

В середине, там, где они сошлись, лёд был разбит.

Не расколот — разбит, как разбивают наледь пяткой: выбоины, сколы, крошка веером.

Вот на веере я и остановился.

Крошка лежала не кругом. Она лежала лучами, и все лучи смотрели в одну сторону.

Я присел и провёл ладонью против луча. Ладонь пошла с сопротивлением.

Так ложится земля, когда от неё отталкиваются.

Я сел на лёд.

Ко мне подошёл один из людей Бродира и спросил, всё ли в порядке, и я сказал, что да, и попросил его постоять молча.

Он больше ничего не говорил.

В воде они шли странно и медленно. Опоры под ними не было, и вода их сдерживала. Поэтому мы выиграли проход без больших потерь. Поэтому мы вообще дошли.

Здесь опора была.

Я померил шагами от веера до первой выбоины. Вышло девять с половиной.

Померил второй. Одиннадцать.

Третий — девять.

Значит, десять. Значит, за один удар сердца они способны покрывать до десяти шагов.

Торкель бьёт с восьми.

Я досчитал до этого места и почувствовал, как холодеет затылок, и это было не от ветра.

Потом я нашёл зубы.

Девять штук, все обломанные у корня, все, судя по всему, с одной челюсти — я разложил их по кривизне и сошлось. Тёмное пятно на льду вокруг застыло не как кровь, а как смола: тянулось за пальцем нитью и не пачкало.

И вот тогда меня догнало второе.

Широкая полоса пришла с воды и ушла на воду. Узкие пришли по льду и ушли обратно.

Они дрались между собой.

Кассий выслушал меня до конца, ни разу не перебив.

Это было неприятнее, чем если бы он перебивал.

— Десять шагов, — сказал он наконец.

— Десять. Может, одиннадцать.

— Ты уверен, что веер от толчка, а не от удара?

— Удар бьёт вниз. Крошка от него должна ложится кругом. — Я показал руками. — Здесь она легла лучами и все лучи в одну сторону. Так бывает, когда отталкиваются.

Он молчал дольше, чем мне хотелось.

— Я предполагал, что на льду они будут хуже, чем на суше.

— Почему?

— Потому что мне так сказали. — Он посмотрел на меня. — Тот, кто мне это сказал, был в похожем месте, там тоже был лёд. По