сразу понял, что услышал расстановку на весь оставшийся поход.

Я обошёл край ещё раз, уже с умыслом.

Уступов, годных для подъёма снизу, я насчитал у ближней стены четыре. Все четыре шли ступенями к северной стороне.

К той самой, где лежит наш уступ.

Я сказал об этом вслух, и Бродир переспросил дважды, и на второй раз я услышал в его голосе то, чего раньше не слышал.

— То есть мы полезем ставить твою штуку ровно туда, откуда они поднимаются, — сказал он.

— Да, — сказал Кассий.

— Другого места нет?

— С края её не поставить. Она не встанет и съедет.

Бродир посмотрел вниз, потом на меня, потом опять вниз.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я хотя бы знаю где буду стоять.

Шар он достал при всех.

До этого я видел его один раз, на верстаке, в темноте пустой мастерской, и с тех пор он лежал у Кассия, и Кассий о нём не заговаривал.

На свету бездны он выглядел иначе.

Старое дерево, тёмное, плотное, с той мелкой волной, какая бывает у стуженя, пролежавшего под водой.

Резьба покрывала его целиком. Сейчас я разглядел его получше. Руны, что покрывали шар целиком, шли не рядами, а кольцами, и кольца сходились в две точки — как сходятся швы на мяче.

Свет от рун был свой. И на фоне того, что било из ямы, он казался жёлтым и слабым, как лучина против пожара.

— Это оно? — спросил конунг.

— Это оно.

Конунг протянул руку.

Кассий не отдал.

Он не отдёрнул шар и не отступил — просто не разжал пальцев, и они простояли так дольше, чем нужно.

— Хорошо, — сказал конунг и убрал руку.

Он сказал это так, будто получил ответ на другой вопрос, или мне лишь показалось, что получил.

— Ставим на уступе. - сказал Кассий.

— На уступе тонкий лёд.

— Он тут везде тонкий, — сказал Кассий. — На уступе это просто видно.

Торг начал конунг, и начал он его спокойно, как продолжают вчерашний разговор.

— На съезде мы договаривались о куполе, которого никто из нас не видел, — сказал он. — Теперь я его увижу. И теперь я хочу уточнить.

— Уточняй.

— Застава ставится не вокруг ямы. Вокруг ямы её ставить негде, тут лёд, а лёд ходит. — Он показал рукой в сторону кромки, откуда мы пришли. — Застава встанет там, где мы оставили лодки. Это два дня пути от купола. Дальше — дозоры по вехам.

— Это твоё дело, — сказал Кассий.

— Не только. — Конунг посмотрел на него ровно. — Между заставой и куполом два дня. Значит, открывать купол я буду не когда захочу, а когда дойду. Значит, реже. Значит, каждый раз — на дольше.

Кассий помолчал.

— Сфера не дверь, — сказал он. — В ней нет петель. Каждый раз, когда ты её открываешь, ты не отворяешь створку — ты заново уговариваешь заслон встать. И каждый раз он встаёт хуже.

— Насколько хуже?

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Другого нет. — Кассий поднял шар и повернул его в пальцах, показывая. — Я видел такие из камня. Видел из стекла. Их ставят у себя школы, и даже школы меняют их раз в несколько лет. Из дерева я не видел ни разу. Никто не видел.

— Значит, мы будем первыми, кто узнает, — сказал конунг.

Он сказал это ровно, без вызова. Так говорят о погоде, которую всё равно не переспоришь.

Бродир смотрел на них обоих и молчал.

Я ждал, что он вмешается — он вмешивался всегда. Но не в этот раз.

Позже я понял почему, и это было не про смелость.

Он считал так же, как конунг. Просто не хотел говорить это вслух при мне.

— Есть третье, — сказал конунг. — Туши.

— Мы это решили.

— Мы решили про тех, что убьём снаружи. Теперь я смотрю в яму и вижу, что снаружи мы убьём мало. — Он кивнул на край. — Всё остальное останется внутри. Под твоим куполом. Живые.

— Да.

— Тогда я хочу это записать сейчас, при свидетелях. Всё, что мы вынимаем из-под купола, — наше. Не доля. Всё.

— На съезде было семьдесят на тридцать.

— Я говорю о том, что придётся доставать. А не о том, что будет вылазить само.

Рагнар за его плечом не двинулся ни разу.

Я стоял в трёх шагах и анализировал, потому что меня взяли для этого, и я стал считать, не туши.

Я считал людей, которые здесь стоят.

Восемь. Двое южан — эти с конунгом. Рагнар — с конунгом. Бродир молчит. Торкель смотрит в лёд. Я не в счёт.

Кассий один.

И Кассий это знал раньше меня, потому что не спорил уже давно, а объяснял.

— Я не могу тебе это запретить, — сказал он наконец.

— Не можешь.

— И не буду. — Он опустил шар в мешок и завязал горловину. — Я скажу один раз и больше не повторю. Ты открываешь заслон, чтобы взять оттуда то, что стоит денег. Однажды ты откроешь его, а он не встанет обратно. Я не знаю, на какой раз. Может, на пятидесятый. Может, на третий.

— Я услышал.

— Нет.

— Услышал, — повторил конунг. — Я решу этот вопрос, если это потребуется.

Вот тогда я понял, что мне в нём не нравится, и оказалось, что не то, о чём я думал раньше.

Не жадность. Он не был жадным.

Он был человеком, который считает вперёд дальше всех, и считает честно, и всё равно приходит к тому, к чему я бы не пришёл.

Первая вышла из ямы, пока они говорили.

Я увидел её потому, что смотрел не на них, а вниз — я так и не отучился смотреть вниз.

Она поднималась по уступам.

Не карабкалась. Шла