в Кеттлтоне, куда вторгся туман — как предвестие моря, которое когда-нибудь поднимется сюда после катастрофического сдвига в очертаниях земной коры. Кроме бледного сияния полной луны, которую туман скрывает, но в то же время слабо пропускает в каждую улицу и каждый унылый переулок, в городе не горит ни один огонь. Вокруг тишина, будто всех жителей смыло отсюда и унесло в братскую могилу в какой-то ужасной бездне. Она отчаянно хочет оказаться в тепле и безопасности своего каменного дома, но город устроен не так, как она помнит, и вообще этот Кеттлтон — изменчивый лабиринт, который беспрестанно перестраивается. Она чуть не зовёт дядю на помощь, чтобы он указал ей путь, но её поражает мысль: если он откликнется и явится, значит, она так же мертва, как и он, и никогда не выберется отсюда. Вместо этого она слышит собственный шёпот: «Лупо». Не успевает она повторить его имя громче, как он возникает из тумана, а глаза-фонари его светятся самым тёплым светом, какой ей доводилось видеть.

«Грозовой перевал» соскальзывает у неё с колен и падает на пол библиотеки, когда она просыпается и подаётся вперёд в кресле. Он рядом. Она знает — не зная, откуда это знает, — что он рядом.

Она идёт на кухню, где оставила окно открытым, но Лупо там нет. Она ждёт. Произносит его имя. Но он всё не появляется.

Когда он приходит, кажется, ему нужна только компания. Ему нравится слушать её голос. Он позволяет прикасаться к себе. Иногда принимает еду, но не всегда. Бывали ночи, когда он какое-то время спал в ногах у неё на кровати, хотя к утру всегда исчезал, словно его и не было.

Похоже, он чувствует, когда ей одиноко, и знает о тех редких минутах, когда её одолевает тревога, как сейчас. Кто-нибудь сказал бы, что она очеловечивает его поведение, приписывает ему человеческие чувства и намерения, которыми он не обладает. Так говорят люди, видящие лишь внешний слой бесконечных пластов нашей слоистой реальности.

В прихожей, убеждённая, что Лупо ждёт на крыльце, Вида медлит, положив руку на дверную ручку. Если он там, у неё есть для него особое и весьма своевременное поручение.

Она поворачивается к шкафу слева от двери и снимает с полки над штангой, где висят её пальто, белую федору. Она нашла её уже после всего, когда избавилась от прочих вещей. Надо было выбросить её или сжечь. И всё же в самой шляпе нет ничего, что прямо связывало бы её с Белденом Бидом; да, вещь стильная, в его фирменном духе, но не единственная такая на свете. Несомненно, на ней остались следы ДНК — выпавшие волосы, пот, кожное сало, — которые в суде могли бы стать убийственной уликой. До сих пор Вида думала, что сохранила её как своего рода тотем, символ своей победы, чтобы она напоминала ей в минуты тревоги: в кризис она смела и не теряется. Теперь же ей приходит в голову, что она оставила шляпу потому, что неосознанно, по наитию, почувствовала: настанет время, когда она понадобится ей именно так, как нужна сейчас. Опыт научил её относиться к знакам и предвестиям всерьёз.

Когда она открывает входную дверь, Лупо стоит на крыльце.

16

Ежевика

Впервые она видит Лупо в сентябре прошлого года, почти через три месяца после смерти Хосе Ночелобо.

Потому что горе чернее всего, когда она ничем не занята, Вида старается всё время быть при деле, чтобы притупить терзающие её когти скорби, и к концу дня доводит себя до изнеможения, лишь бы суметь уснуть. В этот роковой день она уходит гораздо дальше, чем необходимо, — к самому дальнему месту, где, как она знает, можно найти дикую ежевику. С собой у неё корзинка-холодильник, выстланная коричневой бумагой.

Она выходит на гребень, где деревья редеют. За вершиной земля уходит вниз длинным лугом, где дикорастущую траву объели толстороги. Раньше она стояла здесь и смотрела, как они пасутся, — то бараны, то овцы, но никогда не самцы и самки вместе, потому что живут они порознь, сходясь лишь в ноябре и декабре, когда приходит время спаривания.

Они всегда настороже: медведи, волки, койоты и пумы. Людей они сторонятся. Едва завидев Огдена, они неизменно срывались с места и, ловко, уверенно ступая, уносились с пастбища вверх по близкому скалистому откосу, куда мало какой хищник, если вообще какой-нибудь, мог бы за ними последовать.

Сейчас овец на лугу нет, потому что его заняли десять волков. Такой большой стаи Вида прежде не видела. Шестеро, похоже, появились на свет весной и ещё достаточно молоды, чтобы красться друг за другом и валяться в играх, которые служат подготовкой к охотам, в которых им однажды предстоит участвовать. А зимой, когда они совсем вырастут, некоторые из них отделятся, уйдут странствовать и создадут собственную стаю — а может, и не одну.

Запах и вид Виды сразу привлекают их внимание, но они изучают её меньше минуты, после чего возвращаются к своему безделью и играм. Будь на её месте Огден или, наверное, кто угодно другой, они бы неспешно ушли с открытого места в деревья — скорее с благоразумной осторожностью, чем от страха.

Самый интересный в этой стае, конечно, вожак; Вида тут же решает назвать его Лупо. Он большой — больше двух футов в холке, а от плеча до крупа в нём, наверное, добрых пять с половиной футов. Весит он, должно быть, сто восемьдесят фунтов, а то и больше. Что это вожак, она понимает потому, что голову он держит выше остальных и всякий раз, когда смотрит на неё, хвост у него стоит трубой.

Помимо поразительной красоты, самое интересное в Лупо то, что он, по всей видимости, наполовину волк, наполовину немецкая овчарка, и всё же занимает высшее положение в стае, пользуясь всеобщим почтением, — а это уже почти загадка, если не чудо. Остальные — самые обычные серые волки, с шерстью из серых, белых, чёрных и бурых волосков. У Лупо в шерсти тоже есть серое, немного белого, но в основном она чёрная и пшенично-золотая. Череп у него широкий, а клиновидная морда по длине равна черепу, поэтому лицо у него не такое заострённое, как у остальных; уши посажены выше и стоят более торчком, чем у его сородичей.

Заросли плодоносящей ежевики тянутся вдоль верхнего края луга ярдов на сто, местами совсем открыто, а местами переплетаясь с пышным козлобородником, кипреем и травой. Помимо крупной добычи