которому мир устраивается и исцеляется, пусть порой и медленно, с течением времени. Беда в том, что жить ей приходится от мгновения к мгновению, а следующий кризис уже стремительно надвигается.

Когда она вслед за Лупо выходит из нескошенной травы, его верная стая из пяти волков ждёт на грунтовой дороге; их шерсть серебрит лунный свет, а их заинтересованность выдают звериные блики глаз. Он ведёт их гуськом к дому, и Вида идёт следом.

Она садится в кресло-качалку, а волки довольно лежат на крыльце, причём Лупо — наверху ступеней, чтобы обозревать луг, где сверчки снова завели свой хор. Несколько раз Вида угощала волков чем-то кроме ежевики. Сейчас ей нечего им дать, да они и хотят лишь общества. Они вдыхают ночь и всю её душистую информацию. Они вздыхают и зевают. Некоторые похрапывают, но спят не все разом, потому что по природе своей они осмотрительные часовые.

Когда несколько часов спустя она просыпается, ночь уже постепенно отступает перед румянцем зари, а волков и след простыл.

18

Дочь гробовщика

В прошлом году, через неделю после праздника Четвёртого июля и через три недели после смерти Хосе Ночелобо, Вида сидит на крыльце и читает Томаса Мертона, «Семиярусную гору». Уже надвигаются сумерки, когда приближающееся рычание двигателя заставляет её оторвать взгляд от страницы. Ухоженный винтажный мотоцикл — Big Dog Bulldog Bagger, туринговый байк с широким обтекателем и большими боковыми кофрами — сворачивает с подъездной дорожки и выкатывается на лужайку, где и останавливается.

Мотоциклистка ставит байк на подножку, оставляет шлем на Big Dog и подходит к ступенькам. Ей лет двадцать с небольшим; молодая блондинка со свежим лицом и глазами сине-лилового оттенка, как у отполированного флюорита. Вида уже видела её раньше, но не может вспомнить где и когда.

— Я Анна Лагаре. Мой отец, Герберт, держит похоронное бюро. Я бы позвонила заранее, но у меня нет вашего номера.

— Его почти ни у кого нет. Поднимайтесь.

Когда Анна Лагаре устраивается во втором кресле-качалке, она говорит:

— Здесь красиво. Для человека тут есть всё, что ему вообще может понадобиться.

— Даже больше чем достаточно, — соглашается Вида. — Это наполняет тебя.

Гостья смотрит на ладони. Они кажутся чистыми, и всё же она проводит левой по правой, правой по левой. В ней есть что-то не от мира сего, словно какое-то заклятие вынудило её прийти сюда и теперь она ждёт, когда ей откроется цель этого прихода. Помедлив, она говорит:

— Мой отец готовил тело Хосе Ночелобо.

— А десять лет назад — тело моего дяди.

Анна Лагаре столь же прямолинейна, сколь и тихоголоса.

— Вы не пришли на прощание.

— Нет.

Гостья поднимает взгляд от своих рук.

— А потом я видела вас на кладбище, когда Хосе… когда его опускали.

— С закрытым гробом я ещё могла справиться.

Анна обхватывает себя руками, пряча кисти между плечами и туловищем.

— Люди говорят, он был так счастлив… то, что было между вами.

Вида откладывает книгу на столик между креслами.

Кивнув так, словно они только что о чём-то условились, Анна смотрит мимо крыльца — на свой мотоцикл. Кофры турера, должно быть, полны, потому что к задней части сиденья притянут ремнями чемодан.

— Думаешь, всё хорошо, всё идёт себе тихо и удобно, а потом что-то случается — и ты видишь правду, и уже даже не узнаёшь, где находишься.

— Чего именно ты не узнаёшь?

— Хотя бы Кеттлтон. Он ведь уже не тот, правда?

— Не тот.

— И никогда больше не станет прежним, верно?

— Верно.

— Раньше это место никогда не было прежде всего про деньги. Даже если бы я чувствовала себя здесь в безопасности, мне этого уже не хочется. Я уезжаю. У меня есть подруга в Техасе, в одном городке — не маленьком, но и не таком уж большом. Она говорит, там всё больше похоже на то, как было раньше.

Интуиция ведёт Виду, как по натянутому высоко над землёй канату; она замерла между шагами, жаждет узнать — и боится заранее представить то, что сейчас прозвучит. В этом мгновении сходятся прошлое и будущее: прошлому предстоит обрести объяснение, а будущему — сложиться из этого объяснения.

После недолгого молчания Анна говорит:

— Тут ничего не поделаешь. Ничего такого, за что на тебя не обрушился бы ад.

— Что не поделаешь?

— На вашем месте я бы хотела знать, даже если бы ничего не могла с этим сделать. Хотя бы затем, чтобы жить дальше. И чтобы не довериться не тем людям, не отдать по неведению свои дела в руки тех, кто это сделал.

— Кто? Кто и что сделал?

— Просто поймите: если вы решите, что можете что-то предпринять, вас раздавят.

— Скажи мне, Анна.

— Для них ты ничто. Обещай мне.

Чтобы заставить женщину продолжать, Вида говорит:

— Обещаю. Меня уже раздавили. Больше не хочу.

— Тогда вы знаете, что мой отец ещё и окружной коронер.

— Да.

— Он должен был проводить вскрытие Хосе Ночелобо.

— Да.

— Только он его не проводил.

Жди, не думая, ибо думать ты ещё не готова, — говорит себе Вида.

— Санитары привезли тело без десяти пять в тот день, — продолжает Анна, — и папа расписался за приём. Я готовилась ему помогать. Я не делаю вскрытия, но я лицензированный мортициан. Пока я раскладывала инструменты, он начал осматривать объект, первым делом — повреждение шеи. Он всегда говорит во время работы, надиктовывает, что видит. И вдруг замолчал и накрыл труп. Покойного. Простите. Хосе. Папа накрыл Хосе и сказал, что он слишком важен для города, слишком уважаем, и потому мы не можем ограничиться ничем, кроме самого тщательного посмертного исследования. Он хотел найти тех санитаров, которые везли тело, поговорить с ними. Сказал, день был длинный, он слишком устал и не сможет сделать работу как следует. Он отвёз Хосе в холодильную камеру и отложил вскрытие до утра.

Вида ждёт. Тени становятся длиннее, воздух — прохладнее, а небо на востоке темнеет, уходя в более глубокую синеву.

Анна выпускает руки из-под плеч и начинает медленно водить ладонями от плеч к локтям и обратно, вверх-вниз, вверх-вниз, словно зябнет и пытается согреться. Её взгляд по-прежнему прикован к мотоциклу. Ясно, что ей не хочется здесь быть. Ей не терпится выехать на дорогу. Но, несмотря на молодость, в ней,