— оленей и толсторогов, — волки едят мелких млекопитающих, птиц, рыбу, змей, лягушек, насекомых… и плоды. Эти усыпанные ягодами лозы, вооружённые множеством шипов, защищаются почти от всех лесных тварей, а птицы и вовсе собирают с них немногое, потому что растения не дают надёжной опоры. Поэтому ягоды здесь крупные, спелые и в изобилии.

Вида собиралась высыпать ягоды прямо на бумажную подкладку в корзинке-холодильнике, но вместо этого вынимает бумагу и откладывает в сторону. Надев нитриловые перчатки, чтобы не окрасить пальцы в фиолетовый, она наполняет восьмиквартовую корзинку доверху. Когда она несёт корзинку и бумагу на луг, волки замирают и внимательно следят за ней.

Хотя она и знает, зачем вынула бумагу из корзинки, всё же слегка удивляется, когда расстилает её на земле и высыпает сверху ягоды. Потом возвращается к зарослям, опускается там на колени и наблюдает за волками.

Первым к угощению подходит Лупо. Его чёрный нос работает всеми своими мышцами. Он поднимает голову и смотрит на неё. Глаза у него светятся умом. Он снова нюхает ягоды, а потом съедает часть. Словно по мысленному приглашению вожака, молодые волки выходят вперёд по двое, а за ними — старшие. О математике они не знают ничего, кроме того чувства соразмерности, которое даёт им инстинкт, и всё же каждый берёт ровно столько, сколько кажется справедливой долей, будто в стае существует уважаемое правило, запрещающее жадничать в ущерб другим.

Наблюдая за ними, Вида не может сразу найти удовлетворительное объяснение тому, почему она поделилась с ними этим изобилием. В конце концов она решает: Я делаю это для вас, потому что бессильна сделать хоть что-нибудь для моих потерянных родителей, моего дяди и Хосе Ночелобо. Это правда, но не вся правда, и полностью она откроется ей лишь со временем.

17

Волки

После полуночи, оставив позади и «Грозовой перевал», и сны о городе-призраке, тревожившие её дремоту в библиотечном кресле, Вида выходит на крыльцо, где её ждёт Лупо. Он сидит наверху ступеней, настороженный, её друг с тех пор, как восемь месяцев назад она накормила его и его стаю дикой ежевикой.

Хотя он мог бы запрыгнуть в кухонное окно, оставленное для него открытым, войти в дом он позволяет себе только тогда, когда она не спит. Вида не может объяснить, откуда он знает, когда она спит, и почему в таких случаях уважает её уединение. Связь между ними — нечто большее, чем обычная привязанность между человеком и собакой; это союз, столь драгоценный для неё, столь таинственный — даже мистический, — что ей не хочется ни задаваться вопросами о нём, ни подвергать его анализу, опасаясь, что этим она умалит ту странную, но утешительную верность, которая возникла между ними.

В последний раз она видела его три недели назад, на аллювиальном поле, куда он приходил, пока она добывала себе на жизнь, работая с землёй. Как всегда, он явился со своей стаей, в которой тогда было пятеро. Некоторые из девяти, когда-то следовавших за ним, очевидно, ушли, чтобы образовать другую стаю, хотя, вероятно, пара самок всё ещё оставалась с ним и сидела в устроенных ими логовах, укрывая своё потомство, пока новорождённые волчата через две недели не откроют глаза, а через три не станут увереннее держаться на ногах.

Теперь, когда клочья облаков словно пробуют на остроту лезвие луны, спутников Лупо нигде не видно, хотя они, несомненно, где-то рядом, скрыты и наблюдают. Лупо продолжает сидеть: он не распластывается и не подставляет брюхо, пока другие волки могут это видеть. В доме, на территории Виды, он охотно подставляет живот под ласку и позволяет себя обнять, но в дикой природе — никогда.

— Я так рада тебя видеть, — говорит Вида.

Его хвост скользит по полу крыльца.

— Мне только что снился сон о тебе. Может ли сон притянуть тебя ко мне?

Хвост у него движется, но уже медленнее, и он вопросительно склоняет голову набок.

— Что я думаю? Думаю, это возможно. Особенно теперь, когда у меня неприятности.

Хвост Лупо замирает, и он поднимается на ноги.

Она нисколько не чувствует себя глупо, рассказывая о своей беде этому созданию.

— Есть один человек, Нэш Дикон. Я с ним справлюсь, но мне нужно наверняка знать, что именно ему известно.

Она протягивает белую федору, которую когда-то носил Белден Бид, и Лупо подходит её обнюхать.

— Можно ли найти этого человека? — спрашивает она.

Лупо выдерживает её взгляд. Кажется, в его глазах открываются не только глубины, которые можно исследовать, но и иные царства, помимо волчьего, в котором он — принц.

— Как ты думаешь, Лупо? Можно ли найти этого человека?

Запрокинув голову и раздув ноздри, пробуя воздух, он поворачивается и бесшумно спускается по ступеням крыльца.

Когда сверчки на время прекращают своё ночное славословие, Вида идёт за Лупо через участок, который она регулярно косит, а затем по тропинке к середине луга, где под гранитным памятником лежит её дядя. На этом отрезке поисков владыка волков держит нос почти у самой земли, как близорукий учёный, прижавшийся лицом к выцветшим страницам древнего тома, чтобы лучше изучить рассказ об утраченном мгновении истории.

Лупо обходит могильный камень кругом, теперь уже с поднятой головой, обозревая залитый лунным светом луг. Вида следует за ним. Он движется на юг, в конце концов пересекает грунтовую подъездную дорогу и входит в другую полосу высокой травы.

Ночь, казавшаяся мягкой, пока они были на крыльце, теперь ощущается холоднее — будто, вопреки законам физики, термоядерные звёзды во всём своём бесконечном множестве вдруг начали выхолаживать вселенную. Вида вздрагивает, пока волк неотвратимо движется к тому, что она попросила его найти.

Когда Лупо останавливается, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, ледяные серпы в его глазах оказываются отражением луны.

Даже спустя восемь месяцев почва здесь не осела, потому что тогда она как следует её утрамбовала. Трава полностью оправилась после раскопок.

Думая о том, как быстро Лупо нашёл это захоронение, Вида понимает: трупорозыскная собака, обученная чуять и искать человеческие останки, обнаружила бы его ещё легче. Нэш Дикон, как помощник шерифа, мог привести такое животное на её участок, пока Вида была на аллювиальном поле или где-то ещё.

Восемь месяцев назад не было ни одного служителя закона, к которому она могла бы обратиться за помощью или оправданием. Нет и теперь такого закона, который служил бы таким, как она, кроме естественного закона, по которому живёт она сама и по