Реальная валюта, дающая доступ к хорошему мясу и, я подозреваю, ко всему остальному ценному, висит на шее у избранных. А нам подсунули крашеные камушки для первоклашек, чтобы мы не скучали и чувствовали себя при деле.

Я едва сдержал хохот, глядя на серьёзные лица моих спутников, которые бережно затягивали свои полупустые мешочки.

Они верили в эту игру! Им и в голову не приходило, что их тяжкий труд — выделка шкур, долгая дорога — был оценён в фантики, в то время как где-то здесь ходит настоящая цена.

Мне вдруг дико захотелось узнать, как заполучить эти железные знаки отличия.

Украсть? Заработать? Или, может, они передаются по наследству, и мы, пришлые, обречены вечно торговать мехом за бисер?

Это открытие не озлобило, а, скорее, развеселило. Весь этот суровый, молчаливый каменный мир оказался пронизан самой что ни на есть человеческой, пахнущей подвохом и хитрожопостью алчностью.

Ирония была потрясающей: мы, «дикари» с навьюченными варгами, тащимся через перевалы, чтобы наш товар обменяли на разменную монету для нищих и убогих.

Гениально!

Я шёл, пошатываясь под тяжестью старого серпа и крюков, и давился смехом, который грозился вырваться наружу неуместным истеричным рёвом.

Глава 5

Но даже эта ослепительная ирония блекла перед лицом другого открытия: еда здесь была просто ужасной! По крайней мере, та, которую давали нам.

После двухдневного пребывания в каменной деревне и ночёвок в промозглых нишах мой желудок напоминал о себе. То, что подавали в общей каменной столовой, лишь подливало масла в огонь. Серая каша из какого-то зерна с запахом затхлости и прогорклого сала, жёсткие лепёшки, напоминающие по текстуре высохшую глину, и изредка — те самые жилистые, солёные до невозможности ломтики мяса или сала, которые надо было не жевать, а рассасывать, как камень, чтобы не сломать зубы. Всё это запивалось водянистой кислой бурдой, которую местные называли пивом.

Голод и опыт рабства, конечно, заставлял всё это проглатывать, но после каждой такой трапезы в душе поднималась тоска по нормальной человеческой пище, по простым лепёшкам, кореньям и жареному мясу, которые чудесно готовила Айя.

Это был не голод выживания, а унизительное гастрономическое падение в каменный век, которое ярче любых стен говорило о нашем месте в тамошней иерархии: на самом дне.

Самым неприятным было то, что еда, фактически, у нас была: походная. Остатки вяленого мяса, домашние лепёшки, немного корнеплодов, но… всё это лишь раздражало глаз. Ибо я понимал: съесть это сейчас — и по пути домой я буду сосать лапу. Ремесленники, к слову, обедали отдельно от нас. А ормы к такой еде относились нормально. Хотя, на их месте, я бы раскошелился этими сраными стекляшками, чтобы должным образом отобедать.

Поскольку торговля затягивалась, у меня появилось время. Точнее, оно и так было, но в первые дни я ходил только по маршрутам своих. Мне было интересно, и я начал, как мог, изучать это каменное гнездо. Ко мне, разумеется, приставили присмотр: одного из ормов по имени Кай. Он был молчалив и, как мне казалось, недоволен тем, что ему пришлось ходить со мной. Выше меня — примерно метр девяносто — и массивнее, широкоплечий, с лицом бухаря: опухший, узкие глаза, нос перебит и отличается изрядной горбинкой.

Благо, он не препятствовал моим блужданиям, но всегда был там, в трёх шагах сзади, тенью, растворяясь в полумраке туннелей, когда я останавливался, и материализуясь, стоило мне двинуться дальше. Попытки заговорить наталкивались на короткие, односложные ответы или просто на молчание и пожимание плечами. Кай был не стражем, а, скорее, живым ограничителем, напоминанием, что некоторые коридоры завалены, некоторые арки ведут в жилые отсеки, куда соваться не стоит, а у некоторых ниш с решётками просто надо проходить мимо, не замедляя шаг.

На третий день я наткнулся на нечто похожее на небольшую кузницу. Из открытой арки лился жар и слышался ритмичный стук молота о железо. Я замедлил шаг, заглядывая внутрь. В багровом свете раскалённого горна коренастый кузнец с обвязанным вокруг лба платком методично обрабатывал заготовку. Воздух пах углём, металлом и потом. Кай, моя тень, кашлянул у меня за спиной. Я двинулся дальше.

На пятый день я обнаружил источник воды: огромную чёрную как смоль подземную реку, низвергавшуюся в бездонный колодец с оглушительным рокотом. Здесь толпились местные, что-то кричали и размахивали руками. Может, молились, а может, что-то другое — я не слушал их. Мост через реку был высечен из цельной каменной глыбы. Здесь, у рёва воды, Кай впервые заговорил первым.

— Не подходи к краю, — прокричал он сквозь шум, его голос прозвучал непривычно громко и почти естественно. — Течение затянет. Не выплывешь.

Я лишь кивнул, чувствуя на лице мелкую холодную водяную пыль.

Постепенно я начал улавливать внутреннюю логику этого лабиринта. Основные тоннели, по которым таскали грузы и водили рабов, были прямыми и широкими, с высокими потолками. Ответвления же, ведущие в жилые кладки, сужались, их своды становились ниже, а от них, в свою очередь, отходили ещё более узкие ходы, похожие на норы. Воздух там застаивался, пахнул плесенью, дымом очагов и спёртой теснотой. Иногда из этих щелей доносились приглушённые голоса, плач детей или лязг утвари. Я быстро понял, что наш «гостевой» отсек с промозглыми нишами — это ещё не самое дно. Были уровни и похуже.

Как-то раз, возвращаясь с променада, я увидел знакомого ремесленника — того самого, что вёл с нами торг. Он стоял у одной из «заваленных» арок, о которых мне напоминал Кай, и о чём-то коротко разговаривал с другим местным. Проходя мимо, я уловил обрывок фразы:

— … сказал, чтобы к полной луне было готово. И чтоб без брака.

Кузнец заметил мой взгляд. Его глаза встретились с моими на секунду. В них не было ни злобы, ни дружелюбия — лишь холодная, оценивающая констатация факта: я здесь, я это видел. Затем он развернулся и скрылся в арке, которую мне было велено считать непроходимой. Кай тяжело вздохнул сзади, и мы пошли дальше, к нашей каменной столовой, где уже витал тошнотворный дух залежавшегося зерна.