— Опасности нет, — сказал Кай. — Здесь стены.

— Опасность — это голод! — я вложил в эти слова всю свою злобу. — Опасность — это то, что мы можем просто сдохнуть здесь, и никто не заметит! А ты… ты даже не пытаешься найти работу! Не пытаешься помочь! Ты просто ждёшь, что я буду кормить тебя, потому что «Грок сказал»! Ты — уёбок, понимаешь? Тупой уёбок!

Он смотрел на меня после этого слова, и впервые в его пустом взгляде что-то дрогнуло. Не обида. Не гнев. Что-то похожее на… на недоумение. На попытку анализа неизвестного термина.

— Уёбок? — произнёс он, как будто пробуя новое оружие на вес.

— Да! Уёбок! Это тот, кто берёт, но не дает! Тот, кто думает только о себе! Тот, кто… кто сидит в яме и ждёт, что другие будут таскать ему еду, пока он сам не двинет пальцем!

Кай встал. Его движения всегда были плавными, но теперь в них была тяжёлая, угрожающая точность. Он шагнул ближе. Я отступил, задняя часть моего сознания кричала о глупости — провоцировать воина в каменной ловушке.

— Я не сижу в яме, — сказал он тихо. — Я стою. И наблюдаю. Грок сказал охранять тебя. Ты делаешь что-то… неправильное. Бегаешь. Тысячи людей. Шум. Это ослабляет. Ослабленный — умирает. Я не даю тебя ослаблять.

— Это что… ты охраняешь меня во время работы? — я прошептал, и мой гнев начал растворяться в абсурде.

— От опасностей. От шума. От… — он поискал слово, — от уёбков, которые дают стекляшки за бег.

Мы стояли друг против друга в тусклом свете ниши. Лепёшка была съедена. Гнев ушёл, оставив лишь странную холодную щель в понимании. Он не был паразитом. Он был… солдатом на посту, который видел в моей деятельности не труд, а беспорядочную, опасную суету, истощающую ресурсы.

Его логика была простой: задача — сохранить меня. Всё, что истощает, вредно. Поэтому он не «помогает» в этом. Он лишь обеспечивает базовый минимум: принимает еду, чтобы не ослабевать самому, и наблюдает, чтобы я не совершил ещё более глупой ошибки.

— И если опасность появится, — добавил он, как будто прочитав мои мысли, — я буду действовать. А сейчас опасность — ты сам. Ты бегаешь. Как кролик перед мороном. Морон не устаёт, кролик умирает.

Я сел на холодный камень. В голове не было слов. Было лишь медленное, тягучее понимание. Мы были не просто двумя людьми в ловушке. Мы были двумя разными видами мышления, запертыми вместе. Он — просто воин, способный только оценивать риски. Я — тактик, пытающийся выжить сегодня, чтобы иметь шанс завтра.

— Значит, ты просто… сохраняешь силы, — сказал я уже без гнева.

— Да, — ответил Кай и вернулся к своей стене.

Его поза снова стала той же: статичной, наблюдающей. Но теперь я видел в ней не молчаливый паразитизм, а вынужденное дисциплинированное бездействие. Ожидание настоящей угрозы, которая, по его расчётам, обязательно придёт. А пока — он будет беречь свои силы и, как неприятный побочный эффект, мои. Пусть даже методом отъедания половины лепёшки.

Я посмотрел на свои руки, покрытые грязью и мелкими ссадинами от «бессмысленного движения». Возможно, он был прав. Возможно, я действительно бегал, как кролик. Но кролик, хотя и умирает иногда, иногда тоже находит новые тропы в лабиринте. А морон, сохраняя силы, может просто засохнуть в ожидании у входа в одну-единственную нору.

Остаток ночи мы провели в молчании. Но теперь оно было другого качества: не гнетущим и обиженным, а напряжённым и полным невысказанных расчётов. Двух стратегий, столкнувшихся в тесной каменной клетке. И мне вдруг стало ясно, что настоящая битва здесь началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда Грок бросил нам узелок и ушёл. И она будет продолжаться каждый день, с каждой лепёшкой, с каждым молчаливым взглядом этого воина у стены. Битва не за жизнь, а за понимание того, что жизнь вообще означает.

Мои будни обрели чёткий, хоть и тошнотворный ритм. Утром я уходил в лабиринт, оставляя Кая в нашей конуре. Он не сопровождал меня после нашей перепалки. Считал, что и так делает слишком много. Урод, твою мать.

Ну а я снова ловил на себе кивки надзирателей с синими дисками. Таскал тюки с каким-то сухим мхом, чистил засоры в дренажных канавках, помогал грузить глиняные болванки на тележки. Работа была однообразной и тяжёлой, но я стал замечать закономерности. Например, старуха у печи в ряду гончаров всегда давала за три стекляшки не одну, а две лепёшки, если подойти после полудня. А глухой водонос у Чёрной реки мог за час работы налить целую флягу горьковатого, но крепкого и бодрящего «чая» из пещерных лишайников.

Успех пришёл на третьей неделе, и был он гротескным.

Я заметил, как двое местных подростков вяло, с ошибками вели учёт привезённых кирпичей у строительной арки. Их таблички с зарубками и система расчётов были примитивны и путали даже их. Я подошёл, взял у ошалевшего надзирателя палку и на земляном полу начертил простую таблицу. Столбцы: «откуда», «сколько», «куда».

Так как я ни слова не умел писать на местном, ограничился простыми символами: Х, Y, Z…

На всё про всё ушло десять минут. Надзиратель, мужик с обожжённым лицом и четырьмя дисками, смотрел молча, потом хрюкнул и бросил мне не одну, а сразу пять стекляшек — целое состояние. Но главное не это.

На следующий день он уже ждал меня у арки и жестом велел становиться рядом. Моей новой работой стало ведение этого учёта. Я стал не грузчиком, а учётчиком. Смешно, правда? В подземном аду ценятся не мышцы, а умение считать.

Кая мой «успех» раздражал ещё сильнее.

Он сидел в нашей нише и точил свой нож о камень с таким усердием, будто хотел сточить его в пыль. Когда я приносил еду — теперь уже не одну лепёшку, а две, и иногда даже кусок солёной рыбы, — он брал свою долю молча, отворачивался и ел, глядя в стену.

Но я чувствовал