горячая и мягкая, совершает скользящее, гладкое движение вверх-вниз. Я скорее слышу, как она приближается, чем чувствую, мягкость ее шепота касается моего уха, когда она приказывает:

— Вернись ко мне, Ник.

Одна моя рука резко выбрасывается вперед, с силой ударяясь о стенку душа, в то время как другая хватает пригоршню ее волос. Каким-то образом, сквозь ослепляющую потребность повернуть мое лицо к ее, я нахожу в себе силы ненавредить. Не дергать ее за волосы. Не принуждать ее к еще одному поцелую. Я просто удерживаю ее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее дыхание на своем подбородке. Если бы она стала сопротивляться, я бы отпустил ее, но она этого не делает.

И именно тогда это вырывается наружу, небрежное, как открытая рана.

— Мне жаль. — Она замолкает, и я качаю головой. — Не из-за Переса. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что я так долго тянул. — Вода хлещет на нас, ее рука все еще на моем члене. — Мне жаль, что я вернул тебя обратно, и за все, что было раньше. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и это, наверное, нихуя не стоит, но на случай, если тебе нужно это услышать, я скажу. — Наши лбы соприкасаются. — Прости меня.

Она поднимает лицо ко мне, ее рука сжимает мой член, а губы скользят по моим.

Я приоткрываю губы, замерев так неподвижно, что когда она проводит языком по контуру моего рта, я даже не подаюсь к ней навстречу. Я лишь высовываю свой язык, встречая ее глубоким, отчаянным рокотом, вырывающимся из груди. Лавиния целует меня осторожно, как будто я динамитная шашка, готовая взорваться.

Возможно, она знает меня лучше всех, живых или мертвых.

Всё это время ее рука скользит вверх и вниз, посылая каскад искр по моим нервам. Я всплываю на поверхность так постепенно, что даже не осознаю, как толкаюсь бедрами в ее кулак, пока она не начинает раскачиваться вместе со мной, ее ресницы, мокрые от воды, лежат на ее ушибленной щеке.

— Так хорошо? — спрашивает она в мои губы, ее ладонь скручивается на самой головке. Это заученное, выверенное движение выбивает рык из моего горла, и она проглатывает его вместе с очередным поцелуем, вытягивая из меня эту болезнь. Теперь я понимаю, что это такое. Шип, застрявший под кожей, гноящийся, переходящий в сепсис.

И она вытаскивает его, выглядя так охуительно красиво, пока дрочит мне, ее отяжелевшие глаза моргают и открываются, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь от этого, гоняясь за ее вишнево-красным ртом, словно за маяком во тьме. Затем ко мне возвращаются руки. Кисти. Плечи. Я использую их, чтобы прикасаться к ней, кончиками пальцев задевая упругие бока ее грудей. Она вздрагивает, но подается ко мне, ни приглашение, ни протест. Просто осознание.

Мои яйца сжимаются в тугой комок еще до того, как я готов дать всему волю. Дело не только в самом предвкушении оргазма, а в затяжном онемении, которое сдерживает его на расстоянии. Я не готов ощутить всё это — злость, горечь, укол боли, которую почувствую, когда она выйдет отсюда, чтобы вернуться в постель моего брата. Здесь — в тишине, в тайне, во тьме — Лавиния принадлежит мне.

Там, на свету, она принадлежит им.

Это вздымается внутри меня, как бурная волна, натягивая нить все тоньше, пока она не рвется, и блядь. Блядь, я надеюсь, она сможет меня простить. Я хватаю ее за бедра и толкаю назад, слишком сильно, слишком быстро, ее спина ударяется о стену. В ее глазах вспыхивает паника, которую я не хочу там видеть, поэтому я зарываюсь лицом в ее шею, начиная резко и сильно биться бедрами в кольцо ее руки, кончик моего члена втыкается ей в бедро. Я опускаю руку, чтобы схватить ее за задницу, как будто прижимая ее ближе к себе, я не рушу свое же собственное, блять, трение. Я трахаю ее руку, как будто этого когда-либо может быть достаточно, хрипя ей в шею с каждым ударом моего тела о ее.

Ее свободная рука находит путь к моим волосам, поглаживая более нежно, чем того требует момент.

— Вот так, — шепчет она, слова получаются рваными из-за того, что мои бедра с силой врезаются в нее. И хотя я весь — сплошные натянутые сухожилия и дикие толчки, она — само воплощение нежности и мягкости. — Ты так хорошо справился, Ник. Кончи для меня сейчас, хорошо?

Я бы не смог сдержаться, даже если бы захотел.

Я резко бросаюсь вперед, мои пальцы сжимаются на ее шее достаточно сильно, чтобы оставить синяки, когда оргазм прорывается сквозь меня. Он изливается на ее бедра неистовыми толчками, и я даже не узнаю тот звук, который я вжимаю в ее плечо, тихий, но исступленный.

Ее руки обвивают мою талию, и она прижимает нас друг к другу, наши тела, мокрые и голые, сливаются воедино. Я чувствую не только разрядку, но и подъем и спад своего дыхания, стук своего сердца и всю ее кожу, живую, прижатую к моей.

Тьма манит меня. Я чувствую ее в нескольких дюймах, но эта девушка... эта женщина... вытащила меня обратно, и я буду цепляться за нее, как за спасательный круг, так долго, как она мне позволит.

Чего я не знаю, так это того, к чему приведет мой акт мести, но жители Форсайта должны уяснить одну вещь: никто не смеет трогать Герцогиню, кроме ее Герцогов, и оставаться в живых.

Даже если это означает начало войны.

Глава 26

Реми

Одна из самых бесячих вещей в том, чтобы быть лучшим другом Сая и Ника — это то, что они оба яростные индивидуалисты, но иногда настолько похожи, что я невольно чувствую себя приблудной дворнягой. Как, например, прямо сейчас: они оба сидят тихо, собранно и выглядят абсолютно спокойными, пока все пять Королей входят в комнату.

Тем временем мне хочется отгрызть себе, нахрен, пальцы.

В детстве у меня всегда были проблемы с авторитетами, так что оказаться перед могущественными людьми, которые хотят выбить из меня всю дурь — для меня не в новинку. Но ставки, мать вашу, определенно возросли.

Посмотрев сначала на Ники, а потом на Сая, этого и не скажешь. У обоих идеальные покерфейсы, подбородки вздернуты, они готовы встретить это лицом к лицу. У Ника на губах играет эта дерзкая ухмылка, которая всегда заставляет людей нервничать и испытывать желание поставить его на место, а Сай…

Сай выглядит