небо, и на этом белом полотне не было ни одной тени, потому что тени в тот миг неоткуда было взяться.

Потом в грудь ударило воздухом.

И я сел на лёд. Я успел подумать только об одном: главное не выпустить шар, — и не выпустил.

Когда я поднял голову, над ямой стояла ледяная пыль.

Она не оседала. Она поднималась, как поднимается дым из печи, и растворялась где-то высоко в небе.

Ольгерд потом сказал, что ударом от взрыва на дуге положило четверых — не убило, двое из четверых поднялись сами, ещё двое были без сознания.

А трёх тварей, что шли на левый рог, снесло вместе с людьми и приложило о лёд, остальные подоспели и добили тварей, людей удалось спасти.

Он рассказал это так, будто отчитывался о работе станка.

Кассий стоял надо мной.

Он не помог мне встать. Он просто держал вытянутую руку — требовательно, ладонью вверх.

Я сообразил и отдал ему шар.

Он взял его двумя руками и сразу начал водить пальцами по рунам.

Пальцы у него дрожали.

Не сильно — так дрожат руки у человека, который занимался тяжёлой работой весь день. Но он вёл по резьбе, и дрожь была видна.

Он делал это быстро. В каком-то своём порядке, который со стороны выглядел больше как беспорядок: вправо, вниз, по кольцу, снова вниз.

Не отрываясь, он сказал:

— Слушай внимательно, говорю один раз.

— Слушаю.

— Через двести, может, триста ударов сердца я, вероятно, потеряю сознание. Может, на короткое время. Может и на сутки.

Пальцы не останавливались.

— Люди конунга и остальные должны справиться с оставшимися. Твоя задача будет в другом. Тебе предстоит меня нести.

Он поднял глаза — они снова были чёрными.

— И желательно не к тварям.

Я не нашёлся, что ему на это ответить и лишь кивнул.

Уже через десять ударов сердца над бездной начала нарастать тонкая плёнка.

Сначала я решил, что это пыль так странно себя ведёт, в этом месте всё было странным.

Потом понял, что оно поднимается снизу вверх и что у него есть край. Тонкая плёнка, еле заметная, — если смотреть на неё прямо, её не видно вовсе, а если чуть вбок, то видно, как она изгибается и переливается.

Она поднималась от края ямы, по всему обводу бездны разом, смыкаясь где-то высоко над бездной.

Свет из ямы стал меняться.

Фиолетовое свечение под плёнкой сделалось гуще и темнее, а лёд вокруг, который светил все эти два дня, начал светить на много слабее.

Купол был не совсем таким, каким я его себе представлял.

Я ждал что-то ледяное или каменное. А оно было как мыльная плёнка на кружке с водой.

И оно не стояло неподвижно. По нему шло движение — медленно, по кругу, всё время в ту же сторону, в какую поворачивался сгусток у Кассия в руке.

Тени начали становиться нормальными.

Не сразу. Сначала они стали короткими, будто свет падал сверху, потом начали удлиняться, и через какое-то время моя тень лежала на льду позади меня — там, где ей и положено было лежать.

— Стейн.

— Да.

— Углубление.

Я показал. Он присел, и я увидел, что углубление уже не такое, каким я его вырубил: края у него оплыли и стали гладкими, потому что Кассий всё это время стоял к нему близко.

Он опустил шар.

Тот вошёл почти целиком и лишь немного высовывался.

Кассий поднялся и закричал в сторону боя — громко, так, как не кричал ни разу за всю дорогу.

— Конунг!

Тот его услышал.

— В первую очередь охраняйте это место! Здесь лежит сфера! Она держит купол!

Он перевёл дух.

— Твари быстро сообразят! Часть людей — сюда на охрану, остальные пусть зачищают лёд!

Конунг поднял руку — что-то показывая своим, и от его отряда сразу отделилось несколько десятков, и они быстро пошли к нам.

Кассий постоял ещё пару мгновений.

Потом лицо у него стало белым, как мел, и я даже немного стал волноваться.

Лицо его не побледнело, как это бывает обычно, — а просто стало белым, как береста.

Он полностью закрыл глаза и начал падать.

Я успел его подхватить, хоть и не был готов. Похоже, он немного ошибся в расчётах.

Он оказался неожиданно тяжёлым.

Тяжелее, чем должен быть человек такого роста и его комплекции, и я подумал об этом раньше, чем о чём бы то ни было другом, и понял, что думаю явно не о том.

— Ольгерд! — крикнул я так, как не кричал, наверное, никогда.

Ольгерд прибежал быстро. Он не стал спрашивать ничего, а просто посмотрел на Кассия, на шар в углублении и на купол над ямой.

— Волокушу сюда. Быстро! — крикнул он остальным.

Мы уложили его.

Волокуша была та самая, на которой тащили станок, и на ней ещё лежала стружка от ложа — Ольгерд подстрогал его ещё перед тем, как мы вышли от лодок.

Кассия положили аккурат в эту ложу. Я тогда подумал, что в ней, наверное, даже удобно.

Бродир подошёл, когда мы затягивали ремень.

— Живой?

— Вроде живой.

— Надолго он?

— Он сказал, что может на сутки.

Бродир посмотрел вверх, на плёнку, которая уже сомкнулась и стояла над ямой сплошным колпаком.

— Значит, до утра нам самим, — сказал он.

Он сказал это так, будто ему сообщили погоду.

К нам подошли южане.

Их было три десятка. Они встали кольцом вокруг углубления, не спрашивая никого, и один из них показал мне рукой, чтобы я отошёл. Я не стал возмущаться и просто отошёл на два шага.

Так мне указали на то, что моё дело здесь кончилось.

Тварей сильно меньше не становилось.

Я по началу даже не понял почему, ведь купол запер их внутри и не давал выбраться наружу.

И до меня дошло, а точнее, я понял и увидел уже сам: само собой, какое-то количество выбралось из бездны, но и без этого твари шли по льду в нашу сторону и их было много.

Я решил их посчитать, потому что мне было нечем заняться, кроме как стоять при волокуше, пока остальные сражались.

Я насчитал тридцать одну из тех, что видел.

Со стороны конунга — я не видел, но крики оттуда не прекращались.

Я пересчитал дважды, потому что первый раз немного запутался и получилось двадцать девять, а второй — тридцать одна, и я взял большее