Потом лёд толкнуло что-то снизу.

Не тряхнуло. Толкнуло — один раз и коротко, как толкают дверь, которую кто-то подпёр с обратной стороны.

Я стоял в сорока шагах от края и почувствовал это ногами.

Крики сразу стали тише, хоть бой и продолжался.

И это было не по приказу — просто человек за человеком начали оборачиваться к яме и замолкали, и через несколько ударов сердца на льду было слышно только звуки единичных битв, что ещё продолжались, а так тихо не может быть при шестиста человек.

Она поднималась из бездны.

Я успел подумать, что это ещё одна крупная.

Сначала показалась её лапа.

Она легла на край, и край не выдержал — от него отломился кусок в две волокуши и ушёл вниз. Затем показалась и вторая.

Потом голова.

Я прикинул её глазом, потому что мерить — это единственное, что я умею делать хорошо и даже особо не думая. Пять шагов вдоль. Три поперёк.

Голова с малую лодку, на подобие той, на которой конунг подплывал к нам днями ранее.

Она вылезла вся, и лёд под ней слегка просел, и она была огромна.

От морды до хвоста в ней было шагов тридцать, если не больше. В холке — три, может, даже четыре человеческих роста, я сравнивал по людям, которые оказались в тот момент рядом с ней.

Она была похожа на дракона.

Я знал это из саг, которые рассказывала мать, и знал это из прошлой жизни, из тех игр, в которые играл вечерами. И то и другое практически полностью описывало эту тварь.

Не было одного: крылья отсутствовали.

Ни обрубков, ни складок на спине, ни следа от того, что там могло когда-то что-то расти. Спина была гладкой, от самого загривка и до хвоста, и на ней ничего не было.

Кожа висела на ней лоскутами.

Чешуя была, но не сплошная, а рваная: пласты отставали от тела и свисали, как отстаёт кора со старого сухого ствола. Под ними было что-то тёмное и склизкое.

Из груди у неё шёл свет.

Синий. Он был яркий и светил сквозь эти самые лоскуты — свет пробивался между пластинами и ложился на лёд перед ней неравномерно.

Он был синим, а не фиолетовым. Я это отметил сразу и запомнил, потому что цвет был не такой, каким светила яма.

Из глаз у неё шёл пар.

Такой же синий и так же светящийся, и он не поднимался вверх, как положено пару, а стекал по морде вниз и таял, не долетев до земли.

Потом она заревела.

Мне заложило уши.

Заложило так, что казалось, будто бы я нахожусь под водой. Я слышал стук собственного сердца громче, чем шестьсот человек вокруг.

Я стоял и смотрел ей на грудь.

Конунг убил крупную у нас в посёлке и вынул что-то у неё из груди. Я видел это со стороны и не сумел разглядеть тогда. Тогда я не стал ни у кого спрашивать, даже у Кассия, хотя знал, что он точно знает. Но сейчас и так было видно, что в них есть что-то, за что готовы платить хорошие деньги.

У той из груди не было света, но или я из-за расстояния просто не заметил.

У этой из груди бил яркий свет.

Я просто запомнил это как вывод, который уже не надо было подтверждать никому.

— Эта тварь наша, — крикнул конунг.

И его услышали все, и по лицам некоторых я считал облегчение.

— Никто не вмешивается. Вы все для неё — корм. Не путайтесь под ногами.

Никто ему не стал возражать.

Он вынул меч.

И тут я увидел то, чего не понял.

В него вошёл медведь.

Он появился из неоткуда. Огромный, полупрозрачный, он шагнул вперёд и вошёл в человека, и человек на один удар сердца стал будто больше, чем был до этого.

Красноватый свет прошёл по нему от головы к ногам и погас.

Потом на нём проступили доспехи.

Прозрачные и еле видимые. Их выдавала не плотность, а кромка: там, где кончалась одна пластина и начиналась другая, воздух ломался, как ломается над костром.

Доспехи покрывали его тело, от горла до ступней. Наплечники, наручи, оплечья.

На груди был знак, и я не смог разобрать его.

Я видел похожие доспехи.

Не по здешней жизни — здесь таких не делают и не носят. Я видел их в другой жизни, в играх и фильмах, в которые играл и которые смотрел.

Здесь они были на человеке, хоть и призрачные.

По кромке его клинка скользнуло пламя.

Такое же призрачное, без жара, без дыма — просто кромка меча стала будто бы огнём.

С Рагнаром случилось то же самое.

Его доспех был похоже не латный. Он был кожаный: наборные пластины внахлёст, короткие, как на охотничьей куртке, и такие же прозрачные.

На его клинке не было пламени. По нему что-то стекало.

Медленно, от рукояти к кончику меча, собиралось на конце в каплю и падало на лёд. Там, куда падала капля, лёд шипел и оставалась чёрная точка.

Я стоял ошарашенный увиденным, и у меня появилось еще больше вопросов к одному конкретному человеку.

Шестьсот человек, уже добив тех тварей, что вылезли, стояли тоже молча.

Не так, как молчат от страха, — иначе. Я видел это по лицу у Ольгерда, как будто ему показали чужую работу лучше его собственной: рот приоткрыт, брови сведены, и человек не знает, куда деть руки.

— Они так умеют, — сказал кто-то рядом.

— Всегда умели, — сказал Бродир.

Он не удивился. Совсем.

Я посмотрел на него и понял, что он это знал, или догадывался, или считал вероятным — и опять промолчал, как молчал час назад про купол.

Им отдали большую часть добычи с этих тварей. Из наших никто ни разу не спросил, за что именно.

Теперь спрашивать было уже незачем, потому что ответ уже шёл к дракону у нас на глазах.

— Распредели людей, — сказал конунг. — Держитесь и бейте по бокам. Я держу её в лоб и отвлекаю.

Рагнар кивнул и сразу начал отдавать приказы.

Потом конунг закричал во всё горло.

— За мёртвого бога!

Его люди подхватили. Не разом и не стройно — немного вразнобой, как подхватывают то, что кричали уже много раз до этого.

Всё время никто из южан ни разу не помянул при нас ни одного бога, и теперь стало понятно почему.

Глаза