Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Она говорила быстро, почти захлёбываясь слюной, и в глубине её глаз стояла искренняя вера в то, что эта угроза может меня напугать.
Я молча наклонился, запустил руку в карман её куртки и извлёк телефон. Экран светился красной точкой записи. Ингрид дёрнулась, но я размахнулся и швырнул телефон в стену, целясь в угол, где каменная кладка выступала из-под обоев. Корпус раскололся с треском, пластик и стекло брызнули на пол, красная точка погасла.
— Нет!!!
— Думала, я не пойму, зачем ты пришла? — мой голос прозвучал почти ласково. — Это так наивно с твой стороны.
Она побледнела так, что на скулах проступили пятна румянца. Я наклонился ближе.
— В контракте есть пункт седьмой, подраздел «б». Ты обязалась молчать о сделке до конца своих дней. Если заговоришь, конец твоих дней наступит раньше. Винить будешь только себя.
Она рассмеялась — истерично, высоко, похоже на всхлипы зверя.
— Ты убьёшь меня, Демир?? Прямо здесь? Своими руками?
Я выпрямился и посмотрел на свои ладони, потом снова на неё.
— Не своими. И не сейчас. Может пройти неделя, месяц, полгода. Ты выйдешь на улицу, и тебя собьёт машина. Или подавишься ужином. Или просто не проснёшься. Несчастный случай. Я буду за тысячу километров. Полиция закроет дело, пресса поплачет о молодом таланте, мир забудет тебя через пару газетных полос. Подумай, стоит ли оно того.
Я поднял с ковра осколок телефона с сим-картой и спрятал в карман. Ингрид смотрела расширенными зрачками, в которых плескался сырой ужас — тот самый, что живёт в людях с тех пор, как они ютились в хижинах и боялись темноты. Я знал этот взгляд. Видел его бессчётное количество раз на лицах богатых и нищих, святых и грешников.
Ингрид медленно сползла с кровати, ноги подогнулись, она рухнула коленями на пол и вцепилась пальцами в мои брюки.
— Прости меня, — заскулила она тонким голоском. — Я не хотела тебе угрожать, я просто схожу с ума. У меня внутри пустота, огромная чёрная дыра, она засасывает все мысли. Демир, пожалуйста, я всё сделаю, уеду, буду молчать. Только не отнимай последнее.
Она хваталась за ткань моего пиджака, пальцы дрожали в лихорадке. Я смотрел на эту женщину, которая неделю назад казалась воплощением северной гордости, и чувствовал скуку. Сколько раз я наблюдал эту сцену в разных странах, в разных локациях. Они молят о пощаде, когда им страшно, а не когда они раскаялись.
Я высвободил ногу и направился к двери. У порога обернулся: Ингрид стояла на коленях, сгорбленная, жалкая, по щекам текли чёрные дорожки туши.
— Уезжай в свою страну, сиди тихо и наслаждайся материальными благами. Духовные к тебе больше не придут: ты обменяла их на славу. Таковы правила. — Я взялся за ручку и добавил, не оборачиваясь: — А прощения проси у Бога. Может, услышит. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.
Я вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, отсекая звук её рыданий. Лука ждал у лифта с безучастным видом.
— Завтра она должна покинуть страну, — сказал я, нажимая кнопку вызова. — Если задержится, сообщи.
— Будет сделано.
Лифт загудел, унося нас вниз. Ингрид была эпизодом. Очередной пустышкой. С Кариной всё обстояло иначе. Я пока не знал, в чём именно заключается эта инаковость, но ощущал её костями, кровью, каждой клеткой тела. Возможно, поэтому я медлил. Не предлагал контракт. Просто наблюдал, как она ходит по галерее, как разговаривает с посетителями, как поправляет волосы, не замечая моего взгляда из тени.
Всему своё время. Я умел ждать. За много лет это ремесло оттачивается до совершенства.
7
7
7
СОН КАРИНЫ
Мне снился Рим. Моё сознание, выдрессированное на лекциях по классической живописи и законах светотени, мгновенно узнало этот безупречный холст, залитый блёклым лунным светом. Ещё недавно я перебирала старые эскизы и размышляла об отпуске в Италии, мечтая побывать в охристых тонах старой архитектуры. Но подсознание выдало мне не открыточную страну с суетливыми туристами у фонтана Треви. Оно швырнуло меня в нечто древнее и пугающее. Монументальное.
Это был город времён зарождения христианства — суровый, высеченный из серого травертина, с узкими улочками, по которым маслянистыми змеями стекала дождевая вода. И самое странное: я смотрела на этот мир не своими глазами. Я была в нём. В мужском теле.
Я ощущала чужую тяжёлую плоть. Плечи, которые казались неподъёмными. Ладони, широкие и огрубевшие от работы, покрытые старыми мозолями. На мне висела жёсткая туника, пропахшая костром, а на груди при каждом вдохе покачивался простой деревянный крест. Мужчина, в чью оболочку я попала, был служителем культа, целителем. Одним из тех, кого толпа называла «божьими людьми». Моё прикосновение обладало физической текстурой тепла: оно снимало лихорадочный бред, затягивало раны и успокаивало безумие.
Днём я жил в чистом, пастельном мире человеческой благодарности. Ко мне шли сотни, я клал ладони на горячие лбы, и сквозь пальцы струился свет — прекрасный, золотисто-белый, как лучи солнца. Я любил этот мир, каждую морщину на лицах матерей, каждую ссадину на коленях чумазых мальчишек.
Но с темнотой всё менялось. Ночью я становился обычным мужчиной.
Я возвращался в дом на окраине, где пахло хлебом и сухой лавандой. Там меня ждала жена. Её волосы отливали диким мёдом, а глаза всегда излучало добро. Я сбрасывал тунику, и святость осыпалась с меня, как шелуха. Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук — они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.
В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами — горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.
А потом в дверь постучали.
— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.
Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала
