я, играя бахромой, свисающей со свободного стула. Вот что я бы еще сделала, работай я в солидной юридической фирме: купила бы новую мебель для гостиной. – Я ухаживала за своей мамой в пятнадцать лет, когда она умирала от рака, за отцом, который умер от эмфиземы десять лет спустя. И я снова бы это сделала, повторись все сначала. Но я не смогла бы заботиться так же о ком-то, кто мне не так дорог.

– Вот поэтому, Вик, ты и детектив, а не медсестра. – Я хотела было ответить, но она остановила меня, подняв руку. – Поверь мне, я не приношу себя в жертву. У меня больше нет сил оставаться в клинике. Мне нужна перемена обстановки, а Лотти не может этого понять. Она всю себя отдает работе и считает, что другие должны делать то же самое. У меня, по крайней мере, будет передышка, я смогу подумать и решить, что мне делать дальше.

– И ты хочешь, чтобы я объяснила это Лотти?

Я не осуждала Кэрол за ее желание оставить клинику. Проработав пять лет в конторе, где нагрузка была куда меньше, чем у Кэрол, я чувствовала себя совершенно истощенной. Но Лотти, конечно, считала, что ее предали. Единственными ее родственниками, пережившими Вторую мировую войну, были брат, живущий в Монреале, и дядя со стороны отца – Стефан, поэтому ей были неведомы те невидимые нити, которые связывают человека с семьей.

А может быть, она подсознательно завидовала тем, у кого в этом отношении было все в порядке.

Прежде чем я смогла развить эту ничего хорошего не обещающую мысль, раздался звонок в дверь. Сквозь «глазок» я разглядела мистера Контрераса и почувствовала, как во мне закипает кровь.

– Извините меня, дочка, я знаю, вы не любите, чтобы вас беспокоили, когда у вас гости, но…

– Вы совершенно правы. Я этого не люблю. И не могу припомнить ни одного случая, когда бы вы не появлялись именно в этот момент с видом оскорбленной невинности посмотреть, кто ко мне пришел. Вот смотрите, это Кэрол Альварадо, а не мужчина. Так что можете спуститься к себе и успокоиться, хорошо?

Он упер руки в бока и грозно посмотрел на меня:

– В последнее время, Вик, вы нехорошо себя ведете. Я хочу сказать, вы нахально разговариваете со мной. Если бы я оставил вас в покое, как вы всегда требуете, вы были бы уже давно мертвы. Может, вы этого и хотите, чтобы я оставил вас в покое и вас бы утопили в канаве или всадили в вас пулю.

Да, действительно, он спас мне жизнь и поэтому вообразил, что получил на меня право собственности. Но под его сердитым взглядом я не нашла в себе смелости ответить таким образом. Я не могла заставить себя попросить прощения, но спросила уже более миролюбивым тоном, что заставило его подняться на третий этаж.

Еще несколько секунд он дулся, но потом решил все рассказать.

– Это все тот адвокат, что живет выше по улице, этот Пичи. Он внизу пытается собрать народ, а Винни Боттоне, конечно, только рад ему помочь. Я был уверен, что вас это заинтересует.

– Для чего он собирает народ?

– Он хочет, чтобы приехали и забрали собак той старухи. Он говорит, что они уже целые сутки досаждают всей округе, а в ее доме на звонки никто не отвечает.

Я вспомнила, как меня удивило, что она не подошла к окну сегодня утром.

– А о самой миссис Фризелл этот парень не беспокоится?

– Вы думаете, с ней что-то случилось? – Глаза на его обветренном лице неимоверно расширились.

– Я ничего не думаю. Может быть, она знает, кто звонит, потому и не подходит к двери. Этот Пичи у нее уже в печенках сидит. С другой стороны, она могла и потерять сознание в ванне. Во всяком случае, прежде чем вызывать власти и увозить ее собак, нужно посмотреть, что с ней.

Он пошел за мной следом, когда я вернулась в гостиную обсудить ситуацию с Кэрол.

– Я пойду посмотрю, не случилось ли с ней чего-нибудь. Конечно, я только что учила тебя, что ты не в силах помогать всем вокруг, но там может понадобиться медик, если вдруг с ней случился удар.

Кэрол криво улыбнулась:

– Ты хочешь выломать дверь и войти в чужой дом? В таком случае я пойду с тобой, чтобы оказать ей первую помощь в случае чего.

Несколько лет назад полиция конфисковала у меня специальную отмычку, но зимой мне удалось приобрести несколько новых, значившихся как «экспонат», на одной конференции служб безопасности. Сегодня вечером, возможно, мне в первый раз придется воспользоваться ими. Меня охватила нервная дрожь. Я сунула отмычки в карман куртки, и мы втроем спустились вниз.

– Привет, Тодд, привет, Винни. Готовите суд Линча?

Они были похожи, как братья: примерно одинакового возраста – лет по тридцать пять, – с аккуратно подстриженными и уложенными волосами и честными открытыми лицами, теперь горевшими справедливым негодованием.

За спиной Пичи стояли две женщины, которые, как я вспомнила, жили в нашем квартале. Одна из них была полная блондинка лет пятидесяти – шестидесяти в черных вытянувшихся спортивных брюках. Другая дама могла бы составить ей достойную пару для картины под названием «Рэйсин-авеню: тогда и сейчас». Легинсы подчеркивали безупречные линии ее тренированного тела. Бриллианты, блестевшие у нее в ушах, в невыгодном свете выставляли искусственный жемчуг блондинки, и вдобавок ко всему нетерпение, сквозившее во всех ее чертах, удивительным образом контрастировало с тупым выражением озабоченности, которое застыло на лице соседки.

Пичи еще больше нахмурился, услышав мой голос:

– Послушайте, Варшавски, я знаю, что вам нет ровным счетом никакого дела до своей собственности, но вам бы следовало уважать права других.

– Вы абсолютно правы. Я довольно давно изучала конституционное право, но разве не указано в Четвертой поправке к Конституции, что миссис Фризелл имеет право на неприкосновенность в своем собственном доме.

Губы Пичи сжались в тонкую линию.

– Да, до тех пор, пока она не нарушает спокойствия общественности. Я понятия не имею, почему вы проявляете такое горячее участие в этой старушенции, но, если бы вы жили напротив и эти проклятые собаки будили бы вас чуть свет, вы бы очень скоро сменили тон.

– Ох, не знаю. Если бы вы оказались в таком положении, что и она, я бы, наверное, сумела вынести лай собак. Вы работаете в уважаемой юридической фирме, у вас многочисленные связи в судах, и вы хотите употребить всю вашу мощь на то, чтобы расправиться с беспомощной старой женщиной.