где бы он мог отдохнуть от трудов; нет меча и брони: его оружие – палица, которую он добыл себе в лесу; нет плаща: его одежда – шкура того зверя, которого он сам убил. Мало того: он не располагает даже сам собою, он – вассал царя аргосского Еврисфея, гораздо худшего в смысле личной доблести человека чем он. Это представление о Геракле как человеке подневольном так же упорно держалось в народе, как и представление о Геракле – умиротворителе вселенной. Оно имеется в виду в тех строках нашей трагедии, где Еврит попрекает героя тем,

Что он, на рабство волю променяв,

Побои терпит от господ надменных.

И еще Бабрий, баснописец III в. по Р. Х., предполагает его в интересной басне, где афинянин и беотиец спорят о своих родных героях, кто лучше, Геракл или Тезей; афинянин, разумеется, доказывает, что Тезей лучше: он был царем, а Геракл рабом. И мы имеем право считать это представление основным: только при таком предположении понятны атрибуты, с которыми герой изображается, – львиная шкура и булава.

Итак, вот первый контраст в образе Геракла: с одной стороны, он самый могучий богатырь изо всех, когда-либо виденных на земле; с другой стороны, он влачит самую жалкую жизнь, какая только возможна для человека, – жизнь бездомного скитальца, работающего на других.

Но трагизм в образе Геракла не ограничивается этим контрастом. Как бы ни была несчастна его земная участь, мы легче миримся с ней, если мы знаем, что ему суждено быть бессмертным и наслаждаться вечным счастьем в обществе своей божественной супруги Гебы. Не то читаем мы в одном из стариннейших свидетельств о Геракле, в 11-й песни «Одиссеи». В ней описывается сошествие в преисподнюю Одиссея; в числе прочих теней встречает его и тень Геракла.

Мертвые шумно летали над ним, как летают в испуге

Хищные птицы; и, темной подобяся ночи, держал он

Лук напряженный с стрелой на тугой тетиве, и ужасно

Вдруг озирался, как будто готовяся выстрелить; страшный

Перевязь блеск издавала, ему поперек перерезав

Грудь златолитным ремнем, на котором с чудесным искусством

Львы грозноокие, дикие вепри, лесные медведи,

Битвы, убийства, людей истребленье изваяны были:

Тот, кто свершил бы подобное чудо искусства, не мог бы,

Сам превзошедши себя, ничего уж создать совершенней.

Взор на меня устремив, угадал он немедленно, кто я;

Жалобно, тяжко вздохнул и крылатое бросил мне слово:

«О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,

Иль и тобой, злополучный, судьба непреклонно играет

Так же, как мной под лучами всезрящего солнца играла?

Сын я Крониона Зевса; но тем от безмерных страданий

Не был спасен; покориться под власть недостойного мужа

Мне повелела судьба».

Не ради меланхолических слов самого Геракла привел я это место – в них после сказанного выше ничего нового не заключается. Нет; важно для нас теперь то, что Одиссей среди теней преисподней встречает и Геракла, который ведет там такое же бесцельное и безотрадное существование, как и другие; никогда не пустит он той стрелы, которою он угрожает, точно так же как Тантал никогда не напьется воды, которой он жаждет, или как Сизиф никогда не докатит своего камня до вершины горы. Как же попал в преисподнюю Геракл? Ведь ему было суждено пировать с богами в вечном блаженстве, имея супругой божественную Гебу? Эти два представления совершенно несовместимы. Наш поэт сам это сознавал; появление Геракла он вводит следующими словами:

Видел я там, наконец, и Гераклову силу – один лишь

Призрак воздушный: а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушает близ Гебы, супруги цветущей.

Но такое раздвоение личности совершенно лишено аналогий в греческой религии и свидетельствует лишь о стремлении поэта связать между собой два разнородных представления.

Действительно, благодаря исследованиям Эрвина Роде (в его гениальной книге «Psyche»), мы имеем возможность поставить следующую дилемму: если Геракл бессмертен и божественен, то он никогда не умирал; если же он умер и был сожжен, то его душа находится в преисподней – из этого правила нет исключений. Это значит, что представление о пребывании души Геракла в аду есть прямое и необходимое последствие представления о его смерти и сожжении.

Теперь спрашивается: имеется ли миф о смерти и сожжении Геракла? Да, имеется. Это – именно тот миф, который образует содержание нашей трагедии.

* * *

Из сказанного видно, что значение Геракла далеко не исчерпывается формулой: «обоготворенный очиститель вселенной». К представлению об очистителе прибавился трагический элемент – представление о бездомном скитальце, работающем на худшего человека; что же касается обоготворения, то оно прямо исключается представлением о пребывании Геракла в аду.

Следует ли отсюда, что выведенная нами формула неправильна? Нет, конечно: мы ведь видели, что она жила в сознании эллинов от Пиндара до поздних времен. Отсюда следует только, что она не исконна. Всматриваясь в наш образ, мы за Гераклом – умиротворителем вселенной различаем другого Геракла, великого и грустного; мы должны сделать попытку уразуметь его значение, так как только этим путем мы можем понять также и те элементы, которые живут и в историческом, так сказать, Геракле, но не разрешаются формулой «обоготворенный очиститель вселенной», – и, главным образом, странное противоречие между апофеозом Геракла и его пребыванием в царстве теней.

Доискиваться формулы для этого доисторического Геракла нет надобности: ее дает нам в ясных словах древнейший после Гомера свидетель – Гесиод. Во вступлении к его поэме «Щит Геракла» говорится о цели, которую преследовал Зевс, рождая этого своего сына:

          Отец же бессмертных и смертных

Новую думу задумал в душе своей: чтобы и людям,

И олимпийцам создать отвратителя гибели лютой.

«Отвратителя» – по-гречески ἀλκτῆρα. Если мы теперь вспомним, что доисторическим именем Геракла было именно Ἀλκαῖoς или Ἀλκείδης, «Отвратитель», то исконность этой гесиодовской формулы станет еще более очевидной. Геракл – отвратитель; в этом его призвание. Но он не только отвратитель бедствий, Ἀλεξίκακoς, для призывающих его в историческое время верующих людей: Зевс создал его для того, чтобы он отвратил гибель, тяготевшую и над богами, и над людьми, надо всем его царством. Это ясно следует из слов Гесиода. А этим мы вступаем на космогоническую почву; трагедия, героем которой становится этот Геракл, – уже не земная трагедия, а сама divina commedia эллинской веры: религия Зевса.

В чем же