Зевс – отец богов и людей; но он был им не всегда и будет им не вечно.

Было время, когда человеческий род жил в полном мире со своей кормилицей Землей; она и питала его, подобно прочим тварям, и снабжала тем знанием, в котором он нуждался, наравне с прочими тварями – тем загадочным для биологов, удивительным и чудесным для простого человека знанием, которое мы называем инстинктом. То был золотой век. Зевса тогда не было; Кронос управлял людьми.

Но вот настала перемена: человечество отделилось от Земли и обратилось против нее, силой добывая у нее ее дары. Земля отказала ему за это в исходящем от нее знании; место инстинкта занял разум. И здесь эллин, благодаря той своей склонности к наглядному мышлению и к олицетворениям, – то, что было результатом долгого развития, приписал одному лицу. «Зевс, – говорит Эсхил («Агамемнон»), – повел человечество по стезе сознания»; Зевс сразился с силами Земли, с Титанами, и, низвергнув их в Тартар, основал свое царство. Земля, побежденная, покорилась, но не навсегда.

Все, что имело начало, будет иметь и конец; одна только Земля будет существовать вовеки. Ее власть продолжает тяготеть над человечеством: как горы со временем упадут и заполнят долы, так и человечество вернется под законы Земли. Выражаясь мифологически: царство Зевса обречено гибели; как некогда сыны земли Титаны были сражены богами, так в отдаленном будущем боги будут низвергнуты сынами Земли Гигантами. Зевс знает об этом решении рока; он один среди «легкоживущих богов» не может наслаждаться блаженством. Как спасти царство богов от грозящей гибели? Знает это только та, что все знание в себе скрыла, – Земля. Как заставить ее выдать свою тайну?

В диких горах Эпира есть местность, называемая Додоной; там растет вековой дуб, корни которого заходят в глубь земли. Его листья постоянно шепчутся между собою; их шелест – это весть Земли. И две голубки сидят на ветви дуба и, проникнутые исходящей от него силой Земли, тихо воркуют; их воркование – это весть Земли. Зевсу эта весть непонятна; он – враг Земли.

Здесь в традиции незначительный пробел. Но позволительно догадаться, что Зевс именно ради выяснения этой непонятной ему вести отправил к дубу людей, приказав им жить по законам Земли, как живут звери лесные. Это – те Селлы, о которых мы знаем из молитвы Ахилла у Гомера («Илиада»): «Зевс, владыка Додонский, пелазгический, далеко живущий, властвующий в бурной Додоне, в ней же Селлы живут тебе пророками, не моющие ног, спящие на голой земле»; это последнее – для того чтобы и их проникла сила Земли, чтобы им стали понятны и шелест дуба, и воркование голубиц, чтобы они передали ему, несведущему богу, весть всеведущей Земли.

И действительно, старинное свидетельство, сохраненное мифографом Аполлодором, гласит: «Богам был дан оракул, что Гиганты никем из богов сражены быть не могут, но что они падут, если некто смертный придет на помощь богам». «Некто смертный» – и только? Не было ли прибавлено: «Смертный из крови Зевса»? Мы не знаем; свидетельство наше сохранено в слишком кратком и отрывочном виде.

Зато одно мы знаем теперь: мы знаем, что значат вышеприведенные слова Гесиода: «Отец же бессмертных и смертных новую думу задумал в душе своей: чтобы и людям и олимпийцам создать отвратителя гибели лютой». Все работы Геракла, на которых основано его значение как умиротворителя вселенной, весь этот «венец страданий», как его красиво называет Еврипид, отходит на задний план: Гераклу сужден один великий подвиг – низвергнуть Гигантов, отразить гибель от богов и людей.

* * *

Началась земная жизнь Геракла. Зевс – его отец; но он ничего не мог ему дать кроме жизни. Это вполне понятно: только вполне самобытный в своем развитии сын может быть сильнее отца. Власть царей исходит от Зевса – поэтому Геракл не царь. Богатством награждают боги – поэтому Геракл бедняк. Таким-то образом бы создан этот тип вполне и во всех отношениях самобытного человека. Самобытен он также и нравственно. У Геракла один закон – его воля. Он один, никому не будучи ничем обязан, имеет право никого не слушаться, кроме себя. С такими задатками отправляется на свет спаситель богов и людей. Зевс с тревогой следит за его судьбой: удастся ли его сыну, не имеющему другой путеводной звезды, кроме собственной воли, побороть все препятствия, которыми так богата жизнь?

Видит и разделяет его заботы его божественная дочь Паллада Афина. Ее вольной воле возможно то, что себе не может разрешить ее отец: она становится – на то она валькирия греческой религии – покровительницей и помощницей его сына. Правда, литературная традиция об этом почти умалчивает; зато на древнейших расписных вазах она с ним встречается замечательно часто – до того часто, что явилось даже мнение о браке между ним и Афиной. А впрочем, и литературная традиция все же не совсем об этом умалчивает, и из сохранившихся свидетельств одно стоит сотни. Мы читаем его в «Илиаде». Афина негодует на Зевса, помогающего троянам:

Лютый, всегда неправдивый, моих предприятий рушитель!

Он никогда не воспомнит, что несколько раз я спасала

Сына его, Еврисфеем томимого в подвигах тяжких.

Это предание позднее заглохло; в нашей трагедии сохранился лишь след его. Зато и литературная, и изобразительная традиции знают супругой Геракла Деяниру.

Отвлечемся немного от «нежной, прекрасноокой» героини Софокла: Деянира не всегда была такой. Прежде всего ее имя: Δηιάνειρα, «возбуждающая к брани мужей» – настоящее имя валькирии, мало идущее к кроткому характеру Софокловой героини. Затем интересно сравнить свидетельство вышеназванного Аполлодора про Деяниру: «Она умела управлять конями и занималась военным делом». У Софокла не осталось и следа от этих воинственных наклонностей его героини. Но это свидетельство не единично: в схолиях на Аполлония Родосского сохранилось известие Ферекида, что Деянира помогла Гераклу в его войне против дриопийцев, сражаясь рядом с ним. Поразительно это известие по двум причинам. Во-первых, дриопийцы – этот тот самый народ, из которого происходила Иола, вторая героиня «трагедии верности». А во-вторых, потому что это представление о Деянире-валькирии, помогающей Гераклу в его сражениях, окончательно сближает ее с Афиной, всегдашней валькирией греческих сказаний.

Быть может, она первоначально и была Афиной? Быть может, великодушная дочь Зевса, разделяя его тревогу о земной жизни Геракла, пожертвовала и своей божественностью, и своей девственностью, чтобы стать Деянирой, смертной супругой намеченного роком спасителя царства богов?

Там, где для нас снова загорается свет, мы видим Деяниру дочерью Энея (Oἰνεύς), царя этолийского города