он поносил ее на выгоне у трахинских ворот? Ей ли он скажет то слово горькой истины, которое навеки разобьет ее счастье? Нет. Все добрые чувства его доброй души, дремавшие под корой солдатской грубости, пробиваются наружу. Будь что будет, но он ее не тронет.

Быстро справившись со своим волнением, он отвечает на ее вопросы и затем – не замечая вернувшегося и жадно прислушивающегося вестника – рассказывает о причинах эхалийской войны и о самой войне. Рассказ его правдив: долг глашатая велит ему не лгать, – но не совсем вразумителен, так как все относящееся к Иоле старательно пропущено. Со стороны Еврита – простое оскорбление за кружкой вина, со стороны Геракла – коварное убийство его сына и, точно этого мало, взятие и разрушение его города со всеми последствиями… По-видимому, кара чрезмерно превзошла вину. Деянира более опечалена, чем обрадована услышанной вестью, а тут – оборотная сторона торжества победителей, горе побежденных: пленниц, Иолы.

Тут Софокл воскресил традицию Эсхила; употребив все краски своей палитры на то, чтобы сделать возможно обаятельным для нас образ Деяниры, он предоставил нам самим воплотить в нашей мечте образ ее несчастной соперницы. В горделивом молчании стоит перед нами и ею та, перед которой одной «сложил оружие» непобедимый витязь – умиротворитель вселенной.

А впрочем – читатель сам оценит эту единственную в своем роде сцену, обращение кроткой Деяниры к роковой подруге ее мужа; толкователю поэта нечего прибавить к его словам.

* * *

Лихас с пленницами удаляется во двор; собирается удалиться и Деянира. Но вдруг некто преграждает ей путь: она смотрит – перед ней трахинский вестник.

Что ему надо? Свою награду – по обычаю героических времен, плащ, – он получил. В угощенье тоже, надо полагать, изъяна не было; хватив, как водится, лишнего, он чувствует удвоенную нежность к этой доброй царице и удвоенную злобу против этого Лихаса, который там, на выгоне, так обидно смеялся над ней, а здесь так бессовестно ее обманывает. Нет, этому не быть; он решил открыть ей всё.

Вот где трагизм.

Если бы сама Афродита – как в «Данаидах» Эсхила, – спустившись с небес, попыталась разъяснить жене-голубице роковую несоизмеримость мужской и женской психологии в «трагедии верности» – все ее божественное красноречие пропало бы даром. Ведь эта жена именно в силу своей голубиной нежности проникнута инстинктивным убеждением, что она-то не могла бы полюбить другого, иначе чем разлюбив Геракла. И вот она столь же инстинктивно строит и относительно мужа свое неизбежно последовательное и неизбежно неправильное заключение: «Полюбил другую – значит, разлюбил меня». И как могла бы богиня расшатать это убеждение, коренящееся в самой основе женской природы? Как могла бы она сказать свое «пойми!» там, где понять значит – вчувствоваться, а вчувствоваться значит – ввести свое собственное сердце в сердце иначе чувствующего человека, значит – чувством соизмерить несоизмеримое?

И если бы Лихас с его доброй душой, Лихас, давно уже любивший Геракла, а теперь полюбивший и Деяниру, – если бы он бережно и нежно раскрыл ей роковую тайну, стараясь и ее щадить, и не унижать перед ней ее мужа, – его увещания, конечно же, были бы напрасны, но все же он сказал бы «прости!» там, где богиня могла бы сказать только «пойми!». И удар был бы не так жесток, не так убийствен.

Но нет; орудием рока является трахинский вестник. Софокл, подобно Шекспиру, пользуется иногда низменными, почти комическими персонажами для усугубления трагических эффектов; таков страж в «Антигоне», таков и наш посредник. Он – воплощенная мещанская сплетня. Правда, он ничего от себя не привирает, и этим он все-таки на сто голов выше своих потомков в древнее и новое время. Он только освещает всё по-своему. Той силы, которая отдала Иолу в руки Геракла, он, разумеется, никогда не поймет: он заменяет ее той, которая ему непосредственно понятна, – обыкновенной плотской необузданностью. И как он рад, что ему удалось, наконец, понять и этим подчинить себе, сбрасывая его с пьедестала, этот недосягаемый образ Геракла! Как доволен он, что может вложить в сердце герою все пошлые побуждения своей собственной мещанской душонки!.. А впрочем, тут есть еще одна черта, без которой мещанский характер этой мастерски обрисованной фигуры, был бы неполным. Эта черта – сострадание к Деянире. Кому неизвестно это лицемерное сострадание сплетни? Она всегда сострадательна к якобы обижаемым – и из сострадания убивает их. Зато как же она бывает недовольна, когда этого-то ее фарисейского сострадания не хотят признать!

Прости; решил я всё тебе открыть,

Царица, что от Лихаса я слышал.

Тебя рассказ мой огорчил, я вижу:

Что ж делать! Правду я зато сказал.

Конечно, правда прежде всего. Лихас, изволите видеть, утаил, солгал; возможно ли сомневаться, то наш сплетник неизмеримо благороднее его?

* * *

Кумир повержен. Что же дальше? Пока – пустота. И в этой пустоте неотвязчивая, гложущая мысль: «Полюбил другую – значит, разлюбил меня». А затем – ее постепенное превращение: «Только разлюбив ее, вновь полюбит меня». А затем – естественный для сильного, здорового, любящего существа вопрос: «Как достигнуть того, чтобы он разлюбил ее?» И вдруг, как удар молнии, мысль о талисмане Несса. Не он ли ей заповедовал перед смертью:

Возьми в свой плащ моей ты крови ком,

Что запеклась вокруг стрелы в том месте,

Где яд лернейской гидры в черный цвет

Ее окрасил. Талисман могучий

В нем обретешь ты для любви Геракла.

Его отведав, ни одной жены

Опричь тебя он больше не полюбит.

Теперь, очевидно, настало время к нему обратиться. Эта мысль озаряет ее внезапно во время допроса вестником вышедшего из дома Лихаса, этой тягостной для Деяниры борьбы пошлой откровенности вестника с желанием Лихаса спасти осколки разбитой тайны.

И конечно, зритель должен был быть поставлен в известность о том, что эта спасительная мысль у Деяниры возникла: ведь ею определяется ее дальнейшее отношение к Лихасу. А так как она словами этой мысли выдать не могла – речи «в сторону» не были в обычае у древних трагиков, – то ее должна была выразить ее игра. Думаю, что средством послужил тот плащ, который она ткала в прологе. Она бешено хватает его; так и кажется, что она хочет бросить его на землю, растоптать, – вдруг она останавливается, бережно сглаживает его складки и в глубоком раздумье возвращается к спорящим.

Итак, она пошлет плащ Гераклу, смазав его предварительно