— Понял.

— Остальных двух не знаю. Запомните имена — пригодятся или нет, увидим.

Вновь раздался стук, и появился Степан. Принес чай в фарфоровом чайничке, лимон на блюдце и сахар колотый в вазочке. Поставил и вышел.

Я налил, взял щипчиками лимон и по-простому кинул в чашку, на что Анна Францева поджала губы и покачала головой.

Взяв чашку, сделал глоток, совсем хорошо стало.

— Был еще один. Старик. В синем сюртуке, с бакенбардами, при трости с серебряным набалдашником. Сначала мне часы поставить подсказал — из зала. Потом, когда я выиграл, подошел сам. Сказал: «Чисто сыграно, юноша». И ушел. Имени не назвал.

Анна Францевна замерла. Рюмку держала, но не пила.

— В синем сюртуке, бакенбарды, трость с серебром… Нет, не знаю, — покачала она головой.

— Жаль, — сказал я. — Хотелось бы знать, кто это.

— Может, еще и увидитесь. — Анна Францевна поставила рюмку.

Помолчала. Потом сама перешла к делу.

— Теперь про Граве. То, что вы прекрасно о нем отозвались при девушках — это, пожалуй, самое верное за весь вечер.

— Я думал, это и так понятно.

— Не всем. Иной на вашем месте полез бы дожимать — при дамах, под смешок. Об этом узнают и оценят, не все, но все же.

Я кивнул.

— А теперь — про вашу главную глупость. Про платье.

«Ну вот. Поехали».

— В нише вы сказали — перебор.

— Сказала. Теперь объясню почему. Вы деньгами могли ударить больней. Например, загадать пожертвование в приют тысячу рублей. От его имени сиротам. Да пошутили бы, что теперь у них будут серебряные ложки. Это тонко.

Я задумался, а ведь действительно неплохо и весьма тонко. Ну недотягиваю я, видимо, в этом плане до высшего света, не тот опыт.

— Зал бы и не узнал, если бы не пожертвовал, — буркнул я недовольно.

— Узнал бы. Уж об этом я бы позаботилась, — улыбнулась Анна Францевна. — Через три дня по всем гостиным шептали бы: слыхали, приютский-то у Граве на сирот вытянул? И смех, и уважение разом. Граве бы зубами скрипел, а сделать ничего не мог. А через год — забылось бы.

— А теперь?

— А теперь он это платье до гроба не забудет. И отец его не забудет.

— Отца там видели?

— Видела издали. Не знакома. — Анна Францевна посмотрела в огонь. — Как слышала, полковник в отставке, кажется. В Петербург перебрались недавно — года три. Своих в свете немного, еще знакомства заводят. Мелкие и гонору много, от того и всякое унижение поперек горла.

— Чего ждать от него?

— Думаю, будет искать, за что зацепиться. Не вдруг. Сперва разузнает, потом будет бить. Отец подскажет. Да и наверняка в скором времени заявится ко мне, попытается перстенек ваш выигранный выкупить. Я подумаю, как быть, — протянула опекунша задумчиво.

— Спасибо, — протянул я.

— Это моя забота, Арсений. Я ваша опекунша, а вы мой воспитанник.

— Анна Францевна, а поясните, а то я не понял. — Она кивнул, и я продолжил: — Мещерский. Когда я к вам шел, он мимо проходил. С чашкой. Вам сказал, что давно не видел. Мне кивнул. И все. Я по вашей руке понял, что это важно. Рука у вас дернулась. А чем важно — не понял.

Анна Францевна молчала несколько секунд.

— Тем важно, что князь это публично и лично сделал. Не здесь, когда в гостях был, не в газете, там заметка. А при людях, вслух.

— И что это значит?

— Что он мне руку протянул. На виду у всех. — Она покачала головой. — И вас оценил, второй раз. Так что за платье я вас браню. Посмотрим, чем все обернется.

Анна Францевна покосилась на стол. Повела глазами — будто искала что-то. Не нашла и скривилась.

— Степан! — крикнула в сторону двери. Потом — мне, уже спокойнее: — Поздно, Арсений уже. Сегодня здесь ночуете. Комната вам давно готова — стоит, ждет. Степан проводит.

— Спасибо, Анна Францевна.

— И вообще. — Она поглядела на меня в упор. — Пора бы вам перебраться сюда насовсем. Воспитанник при опекунше живет в опекунском доме, а не мотается невесть где. Так положено, да и людям объяснять проще.

«Ну вот, опять за свое».

— Анна Францевна, не могу. Приют. Директору, опять же, тяжело одному, лавка еще и мастерская. Я там нужен каждый день. — Я помолчал. — Да и угол свой у меня там. Привык. Мы же уже разговаривали.

Опекунша поджала губы, а потом махнула рукой.

В этот момент приоткрылась дверь, и появился Степан.

— Звали, ваше превосходительство?

— Проводи Арсения наверх в его комнату.

— Слушаюсь.

Поднялись мы молча, и Степан открыл дверь. Комната была небольшая.

— Колокольчик у двери. Понадобится что — звоните.

— Спасибо, Степан, — ответил я ему. Он поклонился и вышел.

Я разделся и лег. Свечу гасить не стал — отставил подальше. Уставился в потолок. Лепнина по углам, виноградная гроздь. Старая, местами осыпалась.

Я расслабился и начал прокручивать в голове прием, в том числе и желание. Анна Францевна была права. Да и плевать, я по-своему тоже прав.

Ладно, хватит об этом, впереди Москва. Вот что сейчас главное. Кого Анна Францевна назначит в сопровождение, вот что меня беспокоит. Бывшего военного наверняка или еще кого. И как мне с таким хвостом свои дела делать. Да почти никак! Надо будет избавляться.

Вариант первый: на вокзале, до отъезда. Сделать вид, что случайно встретил знакомого, друга почившего отца. Сесть в буфет помянуть, например. От такого трудно отказаться.

А там, где первая, там и вторая, и третья. Если сопровождающий пьющий — Рябой его до утра укатает, так что тот обо мне и забудет. А Кот с Рябым аккуратно упрут его саквояж, пока мы за столом. Найдут там мои документы и мне отдадут, его вещи на место положат. А там его Рябой к мамзелям — и все. До утра или до обеда меня не хватятся. А я уже в поезде. Один.

Сопровождающий проспится. Поймет, что я уехал. Кинется к Анне Францевне, а она на телеграф. Могу и до Москвы успеть доехать, а там ищи ветра в поле. Да и отбрехаться смогу. Нужно узнать, сколько поезд нынче идет.

«Узко. Очень узко».

А если непьющий?

Надо будет