двадцать пять рублей. При своих остался. Хотел встать, но Граве проигрался. Решил на мне отыграться и снова полез — мол, откуда у приютского такие деньги. Громко, на весь зал. Если бы я встал — для всех остался бы сироткой, которого можно пинать. Решил ответить. Предложил один кон. На карту удачи — без штосса. Двести моих против ста его. Плюс желание победителя.

Анна Францевна на полсекунды прикрыла глаза.

— Желание победителя. Это уже было перебор, Арсений.

— Знаю, — вздохнул я.

— Дальше, — потребовала Анна Францевна.

— Банкомет раздал. Я снял туза бубен, он козырным был. Он — десятку червей. Партия моя.

— И что вы загадали? — нахмурилась опекунша.

— Что бы он платье надел и до конца вечера в нем был.

Она выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

— Зачем?

— Деньгами загадывать смысла не было. Отдаст и забудет. Подумает, что меня можно топтать, а потом копейку, как милостыню, подать!

Она молчала секунду. Я видел — взвешивает.

— Граве согласился?

— Не сразу. Стал отказываться. На честь сослался — мол, желание против нее. Я кольнул в ответ. Сказал — выходит, ваша честь, господин Граве, дозволяет от карточного долга отказаться. И урона ей в этом нет. Он согласился исполнить. И тут же попросил отыгрыш.

— И что вы?

— Согласился, дал шанс. Он поставил перстень. Я — часы плюс двести сверху. Банкомет раздал. Я даму бубен. Он — даму пик. Козырь тот же остался, и я взял партию.

Она помолчала секунду.

— Истинный крест?

— Истинный крест, Анна Францевна.

— Допустим. Откуда у вас двести рублей с собой?

Я пожал плечом — едва-едва.

— Из лавки, мы же на Апрашке уже торгуем, что девчата нашили. Взял на всякий случай. У нас все записано.

Она на полсекунды зависла. Глаза чуть сузились.

— А я ведь хотела тебе выделить рублей сто, забыла. Хорошо хоть взяла. Часы?

— Часы, Анна Францевна?

— Откуда у вас часы?

Я снова пожал плечом.

— Парни подарили.

— Подарили?

— Ага, уважают. Подделка, наверно.

Она молча протянула руку. Я полез в жилетный карман. Достал.

Анна Францевна откинула крышку. Повернула так, чтобы свет из зала падал точно. Смотрела долго. Секунд пять.

Потом закрыла крышку. Вернула.

— Это не подделка, Арсений.

— Может, и не подделка. — Я говорил спокойно. — Может, нашли или выкупили недорого.

Она смотрела еще секунду.

— Эти часы, Арсений могут опознать. Сомневаюсь, что их нашли, может, настоящий хозяин объявится. Вернем, скажешь, нашел. Больше не доставайте их.

Я кивнул. Положил часы во внутренний карман.

Анна Францевна поправила мне лацкан фрака. Жест внимательной опекунши. Для тех, кто мог смотреть.

И очень тихо, не разжимая губ, закончила:

— Дома поговорим, здесь не место и не время!

Я кивнул. Молча.

Она вновь взяла меня за локоть.

— А пока, Арсений. Улыбайтесь. Куда не зовут — не лезьте. Кадет подойдет — кивайте. Дама посмотрит — кланяйтесь. Сами ничего не начинайте. Скоро отбудем.

— Понял.

И тут она опустила голову. Совсем на чуть-чуть, как будто поправляла прядь у виска. И себе под нос выдохнула:

— Мало мне Мирона. Теперь и этот за карты сел.

«Ох е».

Внутри что-то рухнуло.

Анна Францевна уже выпрямилась. Маска ее была безупречна. Будто и не прозвучало этих слов.

— Идемте. Вам — к молодым.

Она кивнула на даму в коричневом, стоящую у второго окна. Та уже смотрела в нашу сторону.

Мы вышли из ниши обратно в зал.

Капельмейстер у дальней стены махнул палочкой — и скрипки взяли уверенно, в полный голос. Что-то легкое, разбегающееся. Маленькие группы вдоль стен распались. Все стягивалась к танцевальной площадке — широкой пустой части у дальней стены, ближе к скрипкам.

Я сделал три шага в сторону кадетской стайки. Хромал аккуратно. Звягинцев заметил первым, поднял руку — мол, идите сюда. У стайки уже было пять человек. Звягинцев, двое прежних его товарищей и двое новых.

Звягинцев представил — коротко, по очереди:

— Господин Тропарев — позвольте. Митя Корсунский, третий курс. Алеша Лопатин, второй. И Сережа Бровкин, Костя Чайкин.

Каждый кивнул. Корсунский — основательно, с легким поклоном. Лопатин — нервно, быстро. Бровкин — спокойно, без церемоний. Костя легко и с улыбкой.

Корсунский был высокий, с темной густой шевелюрой, спокойный. Тип, что в любой компании занимает центр без усилий. Смотрел на меня оценивающе, но без вражды.

— Слышали историю. Краем уха. Граве вам теперь до самой отставки писать будет.

Я пожал плечом:

— Пусть пишет, я ему в ответ тоже чего-нибудь черкну.

Корсунский усмехнулся. Негромко. Уголком губ. Принял.

Лопатин — мелкий, с веснушками, нервный. Лет шестнадцать, не больше. Видно — что хотел что-то сказать, но не решался. Глянул на Звягинцева, как младший на старшего. Тот еле заметно повел плечом — твое дело.

Лопатин негромко, почти заговорщически проговорил:

— Господин Тропарев. У нас в корпусе один штабс-капитан рассказывал… он говорил, что карты — это память, а не удача. Что человек с верным глазом видит, какие карты ушли и какие остались. Это правда так бывает?

«А, вот как они это называют. Верный глаз. Хорошее слово».

— Бывает, господин Лопатин. Только это не наука. Это привычка.

— Привычка к чему?

— К тому, чтобы смотреть. Большинство людей за столом смотрят на партнеров. А надо — на то, что лежит. Лица обманывают. Карты — нет.

Звягинцев тихо хмыкнул:

— Лопатин, ты что в самом деле? Господин Тропарев тебе не штабс-капитан, чтобы про карты рассказывать.

Лопатин смутился еще больше. Покраснел до самых веснушек.

Я улыбнулся — впервые за вечер не сдержанно, а нормально:

— Когда-нибудь, господин Лопатин. Если встретимся не в зале — расскажу больше. А здесь говорить о таком неприлично.

Лопатин заулыбался.

Корсунский кивнул в сторону пальмовой кадки в дальнем углу:

— Между прочим, господин Тропарев, не одна ваша история в этот вечер. Видите там, у пальмы — третья слева, в светло-сиреневом?

Я посмотрел. Девушка лет восемнадцати. Платье светло-сиреневое, плечи открытые, кружево по корсажу. Сидит. Не стоит, что для бала непривычно. В руках веер — но не работает им. Лежит на коленях. Лицо красивое.

— Шахматова Маша. Девица на выданье. Уже год.

— И что?

Корсунский усмехнулся:

— А то, господин Тропарев, что их сиятельство Шахматов и матушка ее никак кандидатуру не выберут.

Я поднял бровь.

Лопатин, не