— Сватаются двое. Один из Сычевых — родовитый, но… — Он махнул рукой неопределенно.

— Бедный, как церковная мышь, — закончил Корсунский. — Поручик на границу скоро поедет. У них поместье заложено в третий раз. Если так — Сычев жалованьем будет всю семью содержать.

Бровкин добавил:

— Второй из Перфильевых. Купеческого происхождения, но три года назад получил потомственное. Капитал большой, оборот сахарный. Сам не пьет, не играет, образован. Но — Перфильев.

— Отец Шахматов, — продолжил Корсунский, — год думает. Маменька — за Перфильева. Отец — за Сычева, он за породу.

— А сама?

— Сама молчит, господин Тропарев. Сидит вот так, как сейчас. На каждом приеме. Не танцует.

Я посмотрел на нее еще раз. Лицо у Маши Шахматовой было пустое.

— Сегодня, — Корсунский понизил голос, — Сычев подходил. Дважды. Один раз представился — формально, при родителях. Второй — пригласить на котильон. Отказала.

— Как?

— Сказала: «У меня нога. Не могу». — Корсунский еле сдержал усмешку. — Видели все. Сычев ушел белый.

«Видимо, ноги у всех сегодня болят. У меня тоже».

— А Перфильев?

— Перфильев еще не подходил.

Звягинцев тихо добавил:

— Бедная. И никто не спросит — а тебе самой кто?

Корсунский усмехнулся уже без тепла:

— Звягинцев, ты что, романтик? У них в первую очередь не спрашивают. Сначала отец думает. Потом маменька. Потом тетки. Потом, может быть, и девушку спросят. Но это формальность.

Я посмотрел на Машу Шахматову еще раз.

Корсунский повернулся к своим:

— Господа, мы все хотели танцевать. Но как-то…

Покосился на танцевальную площадку. Там уже выстраивались пары. Юнкер с дамой в розовом, гардемарин с барышней в голубом, второй юнкер с дамой постарше.

— Не решаемся, — добавил Корсунский. — Молодые офицеры. Юнкера. У них преимущество. А мы — кадеты, не пехотные еще даже, корпусные. Дама может счесть за оскорбление, если ее приглашает кадет, когда рядом лейтенант.

Я посмотрел на них. Пятеро парней. Все стоят. Все хотят. Никто не идет.

Сказал ровно:

— Господа. Я в этом профан, но мне дядька в детстве говорил: лучше получить отказ, чем не подойти. Отказ забывается за неделю. Не подошел — помнится всю жизнь.

Корсунский медленно повернул голову.

— Дядька, говорите.

— Дядька. Простой человек был. Но в амурных делах разбирался.

Все пятеро коротко рассмеялись. Лопатин — громче всех.

И первым решился:

— А я пойду. Прямо сейчас.

И пошел — мимо нас, к группе барышень у пальмы. Походка не сильно уверенная, но шагал.

Корсунский смотрел вслед:

— Уважаю, господин Тропарев. Вы одним советом сделали для него больше, чем я за полгода уговоров.

Лопатин между тем поклонился одной, протянул руку и что-то зашептал, девушка хихикнула, покосилась на подруг, но ладонь протянула, и вот они уже шли вальсировать, или что там играло.

Я положил руку на бедро. Поморщился.

— Господа. Сам я с вами не спляшу. Ногу на лестнице у входа подвернул.

Корсунский кивнул с пониманием.

— Бывает. Тогда — позвольте просто компанию.

И мы стояли. Я в кадетском кольце. Музыка играла. Пары собирались.

Время шло, пустые беседы, незатейливые шутки.

От соседней стены отделилась тройка. Шли к нашему кругу. Все три — лет по семнадцать–восемнадцать. Платья светлые, веера в работе. Звягинцев, увидев их, едва заметно подобрался — будто рота у него перед смотром.

Подошли с заявкой, что просто проходили мимо. Но видно — целились.

Первая — миниатюрная, с темными локонами, бойкая. Присела в коротком книксене:

— Господа кадеты. Маменьки наши в большой гостиной, пьют чай и обсуждают парижские моды.

И — мне:

— Господин Тропарев.

— Госпожа?..

— Кира Воронцова.

«Откуда она мое имя знает? А, ну да. Весь зал наверняка уже знает».

Вторая — повыше, светловолосая, с легкой улыбкой:

— Соня Левашова.

Третья, темноволосая поскромнее:

— Анет Кропоткина.

Я кивнул каждой.

— Мы слышали историю про игру, — сказала Соня. — Ее сами не видели.

— Бессовестно, — добавила Анет. — Маменьки увели в малую гостиную как раз перед этим.

— А сейчас все рассказывают, — продолжила Кира. — Кто что слышал. И каждый по-своему. Уже четыре варианта.

— Четыре? — поднял я бровь.

Кира загнула пальцы:

— Первый — что вы господина Граве вызвали на дуэль и он отказался. Второй — что вы заставили его выпить ведро шампанского. Третий — что-то совсем ужасное, шепотом передают, неприлично пересказывать. И четвертый — что вы пощадили его, не приняв ставку.

«Видимо, скорой дойдет до пятого варианта, что я ему руку и сердце предложил, ну, или он мне».

Кадеты деликатно отступили на полшага. Мол, поговорите. Они понимали момент.

Я заговорил негромко, неторопливо. Каждое слово взвешивал.

«Сейчас от меня зависит, в каком виде история пойдет дальше. У этих языки длинные. К утру разнесут».

— История простая, мадемуазель. Господин Граве зацепил меня в начале вечера — словом, что приютскому за столом не место. Я отшутился. Сел за стол, чтобы не отказаться от приглашения. Две партии играл — при своих был, удачи никакой. Хотел встать. Но господин Граве снова заговорил так, что промолчать значило подтвердить. И тогда я предложил один кон. На карту удачи. Удача пришла. Дважды. Мне, не ему!

Я сказал это так, что у каждой из трех на лице мелькнуло одно и то же — легкое разочарование. Они ждали эпоса, страсти.

Кира первая:

— Но вы же его…

Запнулась.

Я мягко пришел ей на помощь:

— Я загадал желание. Любое желание победителя. Господин Граве предпочел исполнить, чем отказаться от карточного долга. Это к его чести.

«Граве сохранил честь, выполнив. Я не унижал — я поставил его перед выбором, и он выбрал правильно. Они это разнесут. К утру история будет уже не про то, как приютский унизил кадета, а про то, как приютский предложил тяжелое желание, и кадет принял».

Соня медленно опустила веер.

— А я думала… — Она посмотрела на меня уже иначе. — Простите, господин Тропарев. Я ждала чего-то другого.

— Чего, мадемуазель?

— Не знаю. Истории. Драмы.

Я улыбнулся — теплее, чем раньше:

— Драмы хороши в театре. В жизни они оборачиваются проблемами. У меня в приюте полтораста детей. Мне проблем не нужно.

Это легло. Все три заулыбались. Анет неожиданно сказала:

— Вы серьезный молодой человек, господин Тропарев.

— Стараюсь, мадемуазель.

Кира — самая бойкая, первой пришедшая