в руку или ногу быстрым и уже собранным потоком, не куском, а именно потоком, и, как бы не останавливаясь, выталкиваешь вперёд. От себя.

— Я так и делаю.

— Ты или просто льёшь из себя энергию, или собираешь её в кулак и наносишь удар. Слушай, — сказал Свенн, — у меня на один шаг вышло за несколько месяцев. Само. Я даже не понял, когда. А на три шага я до сих пор не могу, а мне говорили, что три — это ещё легко.

Я запомнил это и весь вечер об этом думал.

В тот вечер я остался у столба один.

Кассий ушёл до темноты, Свенн — раньше. Мать оставила мне ужин на печи и ушла к соседям.

Я бил, отходил на шаг и бил снова.

С шага не выходило ничего. Совсем.

Я пробовал так, как говорил Свенн: собрать поток и выпустить.

Я пробовал так, как говорил Кассий: остановить перед выходом и резко вытолкнуть. Оно останавливалось и там же гасло.

Я пробовал так, как сказал зимой Рольф, и это единственное, что вообще работало, — но работало только в самом кулаке, до кожи и ни на волос дальше.

Оно послушно собиралось в кулаке, доходило до костяшек и там останавливалось, будто упиралось в стену, которой не было.

Я отошёл на два шага и пробовал оттуда, хотя знал, что глупо.

Я думал о том, что сказал Свенн.

Несколько месяцев — и один шаг сам собой. У Хельги, я знал, было три. У людей с боевым опытом десять, а у тех, у кого ещё и большая практика… Я сам видел на что был способен конунг.

Разница между руками и оружием была в пять раз. Я это прекрасно помнил.

Я стоял в темноте перед изрубленным столбом и в который раз упирался в то же самое, что и осенью.

У Хельги топор. У Свенна топор.

А у меня руки.

И третьи врата у меня привязаны к тому, чем я владею как оружием.

Тогда я подумал ещё одну вещь, и она была совсем глупая.

Я подумал: а если бы мне поменяли руки.

Если бы у меня вместо руки был меч. Настоящий, с рождения, приросший, — и я бы открыл третьи врата с ним. Это были бы врата меча?

А если нога. Нога — это топор. Топор, который рассекает по широкой дуге.

Я не додумал эту мысль до конца, потому что уже бил.

Я бил с разворота, ногой, отойдя на полтора шага, и в тот момент, когда пошла нога, я не думал ни про кулак, ни про стену, ни про то, что надо что-то оттолкнуть.

Я просто знал, что у меня в правой ноге топор.

От неё что-то отделилось.

Столб принял это в кожу на высоте моего пояса.

Я подошёл ближе.

Полоса была в ладонь длиной. Кожа была не примята — она была надрезана, ровно, с одного края чуть глубже, и под ней светлело рассечённое волокно верёвки.

Я стоял и смотрел на это, наверное, минуту.

Ногой. С полутора шагов. Разрезом.

Ноги не режут.

Я отошёл и ударил снова.

Ничего.

Ещё раз. Ничего. Ещё, ещё, ещё — и всё то же самое. Я только запыхался и сбил дыхание.

Я сел прямо на снег и заставил себя перестать нервничать.

Потом стал думать.

Не то, что я делал, — что я делал, я как раз повторял исправно. Я стал вспоминать, о чём я в тот момент думал.

Свенн. Один шаг за несколько месяцев. Впятеро. Топор, топор, топор, а у меня руки. Если бы поменяли руки. Меч. Нога. Нога — это топор.

Я встал, отошёл на полтора шага и повторил всё целиком, включая мысль.

Сошло со второго раза.

Полоса легла рядом с первой, чуть выше и короче.

Я не понимал ничего и от этого хотелось не спать, а сидеть и разбирать.

Разбирать было некогда. Утром мы уже уходили.

Я замотал столб верёвкой поверх разрезов, чтобы Эйвинду было чем занять руки, когда меня не будет, и пошёл спать.

Уснул я не сразу.

Утром мы вышли рано.

Мешок я собрал с вечера, и в нём было меньше, чем я думал. Смена одежды, точило, нож Эйвинда, вязаная шапка, которую мать положила сама.

Мать шла справа. Эйвинд и Сигрид позади.

Мать всю дорогу до причала говорила про то, что надо есть горячее хотя бы раз в день, и я слушал и не перебивал, потому что понимал, зачем она это говорит.

Свенна мы встретили у поворота к воде.

Он тоже шёл с мешком, и с ним шли отец, мать и две сестры, младшая ревела и останавливаться, похоже, не собиралась.

Свенн посмотрел на меня и закатил глаза, и по этому взгляду я понял, что ему тяжелее моего.

На причале был почти весь посёлок.

Не как в тот вечер, когда мы вернулись, — тогда стояли молча и смотрели на борта. Сейчас разговаривали, толкались, кто-то смеялся.

Люди приходили и уходили, у всех была работа, и всё равно находили время.

Кассий стоял у самой воды с той сумкой, с которой пришёл к нам осенью.

Кольгрим подошёл ко мне и подал руку.

— Совет весной, — сказал он. — Без тебя.

— Ты справишься.

— Я знаю, что справлюсь. За это спасибо тебе. — Он не отпустил руку. — Я говорю, что без тебя. Это не одно и то же.

И до меня не сразу дошло сказанное.

Асгейр пришёл прямо от верфи, в стружке, и сказал только, что лодка хорошая и до клана конунга дойдёт.

Потом постоял и добавил, что если бы её строил он, она бы дошла и дальше. Мы взялись за предплечья, так, как здоровались или прощались все мужчины на севере. Посмотрели друг другу в глаза и лишь коротко кивнули.

Торкель принёс мне ремень. Свой, широкий, с медной пряжкой, и не стал объяснять зачем.

Уна взяла меня за подбородок, повернула голову к свету и осмотрела все царапины по очереди.

— Всё заживает, кроме глупости, — сказала она и улыбнулась.

Ольгерд лишь пожал руку и пожелал счастливого пути. Сказал, что работы ещё немерено, а все тут столпились, и ушёл.

Астрид дала мне вязанку сушёной рыбы и так же, как и мать, наказала есть горячее. Я улыбнулся и поблагодарил её за рыбу. Сказал, что если всё получится решить быстро, то обязательно вернусь.

Рольф,