class="p1">Реми был замкнутым и бесцельным всю неделю, начиная и бросая проекты. Он все время слушает то, что я теперь воспринимаю как его неустойчивую музыку, и я начинаю понимать, как хорошо Сай справлялся с перепадами его настроения, потому что я в растерянности. Дать ему личное пространство, или занудством заставить его прийти в норму?

В четверг я планирую спросить совета у Ника, но останавливаюсь, обнаружив, что он раскладывает оружие на кухонном столе.

— Я что-то пропустила? — спрашиваю я, разглядывая пистолеты и ножи, разложенные ровными рядами. — Ты же больше никого не убил, да?

Я шучу лишь наполовину.

— Просто провожу инвентаризацию, — говорит он, хватая тряпку и протирая детали. На нем простая белая майка, плотно облегающая плечи; под тканью перекатываются мускулы, пока он скребет металл. — Чищу то, что нужно. Смотрю, что Сай прихватил с собой. — Ник впервые упоминает Сая с тех пор, как его брат ушел, и я внимательно наблюдаю за ним, пытаясь разгадать пустоту в его лице. Но в ответ он лишь оборачивается и кричит: — Реми, тащи сюда свою пушку!

Сначала я абсолютно уверена, что Реми проигнорирует просьбу — он не открыл мне, когда я стучала сегодня днем, — но, конечно же, он появляется, держа в руках нож в ножнах и два пистолета. Он аккуратно кладет их рядом с остальными, потирая нос.

— Это все?

Я пялюсь на него.

Он выглядит так, словно не спал несколько дней. Вокруг его радужек полопались мелкие капилляры, и от этого кажется, будто он плакал.

Но я знаю лучше.

Ник мычит, кивком указывая на меня.

— Неси свое — и нож тоже. — Не успеваю я сделать и трех шагов, как он добавляет: — И принеси тот револьвер. Ты знаешь, где он.

У меня сводит живот при мысли об этом, и становится еще хуже, когда я действительно достаю его из верхнего ящика комода Ника. Я держу его в руке, только сейчас замечая затейливо выгравированную букву «Б» на стволе.

Я возвращаюсь со своим пистолетом, револьвером и ножом, который украла из-под подушки Ника несколько недель назад, и кладу их на стол к остальным.

— Я знаю, что вы Герцоги и все такое, и это вроде как вашафишка, — говорю я, запрыгивая на столешницу. — Но это выглядит как перебор.

Здесь одиннадцать пистолетов и пять ножей разного калибра и длины, но один из них выделяется среди гладких современных Глоков.

— Что это? — Реми тянется к револьверу, и мы с Ником переглядываемся. Мы обходили стороной торнадо по имени Ремингтон Мэддокс уже несколько дней, и я не уверена, как долго мы еще сможем избегать ветра.

Я знаю, что он собирается солгать, еще до того, как Ник откроет рот.

— Это штука, которую я достал у...

Я перебиваю:

— Он достал его у Короля Баронов. — Ник бросает на меня тяжелый, резкий взгляд, но я лишь качаю головой. Прочитав записи в дневнике о Реми, думаю, я начинаю понимать чуть лучше. — Так мы получили череп Летиции. Мы не сказали тебе, потому что знали, что больше не сможем выудить у них никакой информации, не подвергая одного или всех нас риску.

Реми смотрит на меня, его зрачки расширены и потемнели, пока он держит револьвер.

— Вы ходили к Баронам? — Потерев нос еще раз, он поворачивается к Нику. — Одни? Только вы двое?

Ник вздыхает, оседлав стул и взяв в руки пистолет.

— Нам просто нужно было точно узнать, мертва Летиция или нет. Бароны были очевидным вариантом, где можно было поискать.

— Каким образом? — спрашивает он, дико переводя взгляд с одного на другого. — Бароны не разбрасываются такой информацией. Ни для вас. Ни для кого. Помните, как три года назад? Пропал Принц? Даже Эшби ничего не смог из них вытянуть, а он Король.

— Реми, — вздыхаю я, протягивая руку, чтобы схватить его за рубашку. Я притягиваю его между своих ног, обхватывая его лицо ладонями. Даже так — достаточно близко, чтобы смотреть мне в глаза — его взгляд все равно скачет: на мой нос, мои волосы, мою щеку, мой рот. — Это неважно.

Он резко отстраняется, его лицо искажается.

— Не смей указывать мне, что важно, а что нет. У нас тут и так дерьма по горло, чтобы еще и какой-то ебучий долг перед Баронами над нами висел.

— Нет никакого долга, — говорит Ник, поднимаясь, чтобы посмотреть на Реми тяжелым взглядом. — Герцоги и Бароны в расчете, но так не будет, если ты начнешь совать нос куда не следует и задавать вопросы. Вот почему мы держим это в тайне. В этом нет ничего плохого.

Я знаю, что последние слова — ложь, но Ник верит в это, поэтому они звучат искренне — лишь с легким оттенком раздражения.

Помедлив, Реми опускает взгляд и проводит пальцами по гравировке на стволе. Даже в хороший день невозможно угадать, что происходит в голове Реми.

Сегодня — не хороший день.

Молчание затягивается, его зеленые глаза прикованы к стволу.

— Хорошая штука. Сколько? Лет двадцать? Тридцать? По дизайну рукоятки видно. — Он внимательно изучает его, его взгляд приобретает то самое обеспокоенное, отстраненное выражение, которое я слишком часто видела на прошлой неделе. — Зачем ему давать тебе такую вещь?

Я знаю, что мне не следует этого делать, но я смотрю на Ника. Его лицо, как обычно, ничего не выдает, но он поднимает бровь и говорит:

— Простой ответ заключается в том, что Барон ебнутый, и никто не знает, какого хрена он вообще что-либо делает, но настоящий ответ в том, что, по-видимому, эта пушка принадлежала Герцогам. А конкретнее — моему отцу. Наверное, на него нашел приступ щедрости.

Реми делает глубокий вдох, ноздри раздуваются, когда он поднимает на нас взгляд.

— Дай-ка мне разобраться. Вы получили эту пушку, — он поднимает ее, взводя курок большим пальцем, — и череп Летиции отКороля Баронов за некую неразглашенную цену?

— Не забивай себе свои ебливые яйца этой ерундой, — рявкает Ник, его плечи напрягаются. — Ты прыгаешь тут, как кенгуру под метом. Если бы ты мог оставаться трезвым хотя бы пару недель, то, возможно, мы были бы чуть более откровенны.

Прежде чем закипающая в его глазах ярость сможет разгореться достаточно сильно, чтобы перейти в физическую, я притягиваю его к себе, целуя в уголок рта.

— Реми, пожалуйста. Доверься нам, хорошо? Это ничего не значит. — Понизив голос, я подчеркиваю: —Ничего.

Медленно он кладет револьвер обратно на стол, его челюсть внезапно сжимается. В его глазах появляется холодность, которую я всегда не любила видеть, и когда Ник спрашивает: «Чувак,