глотая бульон, думал о том, как теперь на меня посмотрит Нагия, узнав, что заказ я не только не довёл до конца, но ещё и вместо себя прислал мальчишку. И деньги — деньги она Минку, скорее всего, не доверит, а это значит, что придётся идти самому, кланяться, объясняться, держать ответ, — как только смогу встать и не заваливаться набок.

И вот что не давало покоя.

Чем я, собственно, заболел?

— Это простуда? — спросил я тихо, чувствуя, как внутри всё горит.

Лира, придерживавшая чашку для Рау, ожгла меня злым взглядом.

— Это называется «брат — идиот», — выпалила она.

— Чего?

— Того! — она прищурилась, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты Родник свой перегрузил. Не чувствуешь, что ли, как жар идёт изнутри?

Я задумчиво кивнул, хотя голова шла кругом от слабости.

— Переутомился, значит…

Лира тяжело вздохнула и на мгновение запрокинула голову к потолку, словно прося у неба терпения.

— Бессмертные! Дайте мне сил не прибить этого дурака, — потом снова опустила на меня взгляд, и в нём уже не было злости, одна усталость. — Не переутомился. Перегрев это. Перегрев Родника, глупый ты мой брат.

Она забрала опустевшие чашки — мою и Рау — и поставила на стол.

А меня прошиб холодный пот, когда до меня с запозданием дошло, что это за жар такой изнутри.

Получается, этот жар внутри был очень похож на слабый приступ Лиры, и я только сейчас по-настоящему понял, что она чувствует постоянно, но в десятки раз сильнее.

— Я понял, — сказал я серьёзно, уже без всякого упрямства, и лёг обратно на циновку. — Но чуть позже мне надо будет заварить один чай для себя. Марвина попрошу помочь.

Сестра сжала кулаки, помедлила секунду и коротко кивнула, принимая моё решение.

Всё то утро я провалялся на кухне.

Под боком у меня сопел Рау, — то проваливаясь в тяжёлую дрёму, то вскидываясь и снова обмякая, — а я лежал, слушал, как за стеной живёт лавка, и чувствовал себя брошенным на берег бревном.

Лира методично перемывала посуду, то и дело бросая на меня обеспокоенные взгляды, а из зала доносились приглушённые голоса редких посетителей, для которых Марвин сам заваривал чай.

— Можешь медитировать, но не гоняй энергию в Циркуляции слишком сильно, — наставительно произнёс Марвин, к полудню принеся мне пиалу с Чаем Тишины, заваренным по моему рецепту. — Тебе нужно «остудить» энергию. Понял?

Я кивнул и выпил чай, понимая, что без вливания моей собственной внутренней энергии он не обладает и половиной своей силы. С помощью Марвина, под недовольное сопение Лиры, кое-как сел, скрестив ноги, сложил ладонь к ладони и прикрыл глаза, будто уходя в медитацию.

Но первым делом мысленно спросил:

«Система, что с моим Родником?»

Тишина.

Я мысленно поморщился и зашёл с другой стороны:

«Запрос на проверку состояния Носителя». И вот это принесло плоды.

[Резерв Родника: 25/125]

[Перегрузка Родника Души: восстановление замедлено]

[Требуется охлаждение и стабилизация]

Я мысленно кивнул, принимая информацию, и попытался запустить Циркуляцию тонким, почти невидимым потоком. Это давалось с огромным трудом, потому что мой Родник сейчас напоминал раскалённый чайник, в котором на самом дне кипит вода. Эту обжигающую «воду» мне нужно было прогнать по каналам, чтобы остудить её, но руки слушались плохо.

Где-то на середине этой натужной работы я вдруг ощутил через Связку, как Рау сполз с циновки.

Приоткрыл глаза и увидел, как серебристый комок протискивается в неплотно прикрытую дверь кладовой.

А следом почувствовал, как этот наглец забрался в бочку, где до этого стояли бурдюки для Нагии. Плюхнулся в холодную воду и, что самое поразительное, блаженствовал там, раскинувшись на поверхности, лениво перебирая лапами.

Я даже опешил.

Зверёк, который обычно терпеть не мог сырость, сейчас с явным удовольствием плавал на поверхности, пытаясь охладиться. Ощущая это, я понял, что и мне жизненно необходим свежий воздух. Прочь из этой натопленной, пропахшей травами кухни, где даже дышать было нечем.

И тут вернулся Минк.

Всё такой же пыльный, взмокший, вымотанный, он ввалился на кухню и буквально сложился на пол, вытянув ноги.

— Еле поспел, — выдохнул он устало.

Марвин, я слышал, возился в зале, Лира куда-то отлучилась, — так что мы остались вдвоём.

— Минк. — Я разлепил спёкшиеся губы. — Помоги мне выйти. На улицу.

— Куда? — он аж подскочил. — Тебе лежать велено, я слышал, как Лира…

— Помоги, кому говорю, — я протянул ему руку. — В кухне я скорее сварюсь, чем поправлюсь. Мне холода надо. К колодцу.

— Лира с меня шкуру спустит.

— Хватит болтать, помогай.

Он ещё поколебался, но всё же подхватил меня под плечо и помог подняться.

Мы выбрались через дверь во двор, и меня сразу обдало свежестью, влажным духом зелени. Я жадно втянул этот воздух, будто и вправду до того дышал через раз.

Ватажники, я отметил, заняли ещё больше места, чем прежде.

Прежде их было двое-трое, а теперь весь угол между стеной лавки, каменной оградой и краешком сада был обжит: прибавилось у них и инструмента, разложенного на расстеленной коже, и трав, которые они перебирали и обмётывали уже втроём, в шесть рук, а не в четыре, как раньше.

Работали молча, споро, — но, когда мы с Минком, ковыляя, проходили мимо, старый Бер, не поднимая головы от своих корешков, обронил:

— Приболел никак, хозяин?

— Есть немного, — отозвался я.

— Может, тебе нашего «чайку» плеснуть? — усмехнулся он в усы, беззлобно, по-доброму, кивнув на закопчённую фляжку у ноги. — Враз на ноги встанешь. Проверено.

— Обойдусь, спасибо, — отмахнулся я, и Бер хмыкнул, вернувшись к работе.

Мы с Минком дошли до колодца, от каменной кладки которого тянуло приятной влагой. Я уселся на траву в позу для медитации, чувствуя облегчение от близости источника прохлады. Минк сдвинул тяжёлую деревянную крышку, которая теперь постоянно тут лежала, с натугой поработал воротом и достал ведро воды. Зачерпнув немного в ковшик, он жадно выпил и довольно крякнул.

— Ух! Освежает!

Я прикрыл глаза и тихо потребовал, чтобы ватажники не услышали наш разговор:

— Рассказывай теперь, что там у Нагии.

Минк сел рядом, привалившись спиной к колодезной кладке, сложил руки на коленях и заговорил:

— Да чего рассказывать-то. Прихожу утром, а ты лежишь в бреду, весь мокрый. Лира бледная, злющая, Марвин — не лучше. Оба на меня как накинулись,