не простить такого, но слова застряли в горле, мир вдруг дрогнул, и меня потянуло к полу.

— Тинг! — раздался звонкий голос Лиры, но я уже не смог ответить.

Тьма накрыла меня с головой.

Глава 5

Горький, вяжущий, сводящий скулы до зубного скрежета вкус — вот что я ощутил первым делом. Ещё не поняв, где я и кто я, рефлекторно сглотнул, потому что кто-то настойчиво вливал мне в рот эту дрянь, придерживая ладонью затылок.

Я проглотил и тут же зашёлся кашлем, выгибаясь, потому что горечь встала поперёк горла комом.

— Не дёргайся, — прохрипел надо мной знакомый голос, и сухая рука вдавила меня обратно в циновку. — Жар у тебя. Лежи, кому говорю.

Марвин. Я узнал его по голосу и, разлепив веки, увидел над собой размытое, качающееся пятно, в котором с трудом собрались борода, кустистые брови и повязки на руке, поднёсшей к моим губам плошку.

Я попытался разлепить веки, но свет, бивший из кухонного окна, ударил по глазам калёным железом, из-за чего они мгновенно заслезились. Мысли путались, я чувствовал, как по вискам и спине катятся крупные капли пота, а одежда неприятно липнет к телу. Сбоку, прямо у самой шеи, я ощутил слабое шевеление и прерывистое дыхание Рау, который мелко подрагивал и явно пребывал в таком же паршивом состоянии.

С трудом подняв руку, я вцепился в рукав кафтана Марвина и попытался приподняться, игнорируя ломоту в суставах.

— Чай… — выдавил я сипло, будто мне песка в рот сыпанули. Я сглотнул, проталкивая остатки лекарства дальше, и договорил: — Чай Нагии надо отдать. Её обоз… сегодня уходит.

И попытался встать.

Ладонь Марвина легла мне на грудь и с лёгкостью придавила обратно, и я глухо выругался про себя, чувствуя собственное бессилие.

— Не глупи, сказано тебе. Лежи и не рыпайся.

— Марвин! — процедил я сквозь зубы, не заметив, как сорвался на «ты», начисто забыв, что снаружи-то я всё ещё тощий мальчишка, которому старик в деды годится. — Это ты не глупи! Без Нагии мы…

— Не учи меня, как дела вести, щенок! — рявкнул он, и брови сошлись в одну седую полосу. — Минка уже ушёл с первой партией. Вернётся — заберёт вторую.

Я замер, пытаясь уложить это в гудящей голове, и уставился на него снизу вверх, а он смотрел на меня в ответ.

Тело горело, в груди словно ворочался раскалённый уголь, но я снова попытался сесть, упираясь локтями в жёсткую солому циновки.

— Я помогу ему, — прохрипел я, чувствуя, как перед глазами плывут серые круги. — Мне нужно самому поговорить с Нагией, чтобы она поняла ситуацию.

— Брат, — раздался от очага звенящий сталью голос Лиры. — Ты в кого такой упрямый уродился?

Я только сейчас заметил сестру, которая стояла у огня и помешивала что-то в небольшом котелке.

Марвин фыркнул себе в бороду — коротко, понимающе, — будто знал ответ на этот вопрос куда лучше меня самого.

— Вы не понимаете, — прошептал я, тяжело хватая ртом воздух. — Я заказ не выполнил до конца, там не хватает трёх бурдюков. А Минка могут просто не пустить к ней.

На кухне на мгновение повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев да моим свистящим дыханием.

— В случае чего, — прохрипел я, — у меня получится с ней договориться, в отличие от Минка.

В этот момент в зале грохнула входная дверь, послышался торопливый топот, и в дверном проёме кухни появился запыхавшийся Минк.

Он тяжело дышал, по его носу катился пот, рыжие волосы прилипли ко лбу, а одежда была покрыта слоем дорожной пыли. Парень быстро оглядел нас и тяжело опустился на одно колено рядом со мной, положив крепкую ладонь мне на плечо.

— Жив, — радостно улыбнулся он.

— Что она сказала? — сипло спросил я, пытаясь проморгаться и разглядеть выражение его лица.

Минк шумно сглотнул, смачивая пересохшее горло, прежде чем ответить.

— Всё нормально. Только мне теперь вторую ходку надо успеть. Лежи, отдыхай. Потом расскажу, всё расскажу.

И, не дав мне и слова вставить, вскочил, метнулся в кладовую, — оттуда донёсся плеск, глухой стук, — и вылетел обратно с мешком на плече, с которого текло ручьём, оставляя на полу тёмную дорожку.

Видимо, парень в спешке просто накидал бурдюки в холстину прямо из бочки, не заботясь о сухости.

— Стой, — снова приподнялся я, и Минк застыл на пороге. — Я же их не подписал. Там разные…

— Да разберутся как-нибудь, — проворчал Марвин, махнув рукой. — Иди уже, Минк, время не ждёт.

Друг кивнул и пулей вылетел в зал. Снова раздался топот, грохот двери, и в лавке наконец наступила тишина, которая показалась мне оглушительной после этой суеты.

Я откинулся на циновку.

Лира смотрела на меня строго, с осуждением, поджав губы, но за этой строгостью, в самой глубине её янтарных глаз, пряталось что-то другое, заботливое и любящее. Она сильно переживала.

Марвин медленно поднялся, разминая затёкшие ноги, и направился к проходу.

— Пойду лавку открывать, — бросил он через плечо. — А ты лежи и не вздумай вставать.

Лира, ничего не говоря, зачерпнула из котелка деревянной плошкой, — над бульоном поднялся пар, — присела рядом со мной и протянула мне ложку.

Я из чистого упрямства заставил себя сесть, облокотился спиной о шершавую стену и аккуратно взял посуду из её рук.

— Спасибо, сестра. Я сам.

Улыбнуться у меня вышло скверно, — губы потрескались, — но я попытался.

Лира только грустно покачала головой и встала, чтобы налить ещё немного бульона в небольшую чашечку для Рау. Зверёк, учуяв запах еды, лениво приподнял голову и начал лакать жидкость, но делал это без привычного азарта. Только сейчас до меня дошло, что ему тоже плохо, и он болеет вместе со мной из-за нашей Связки.

Вот только — с чего бы?

Лира поймала мой взгляд и, придерживая чашечку, из которой Рау вяло лакал, пояснила с какой-то печальной улыбкой, за которой пряталось не пойми что:

— Если плохо одному, то плохо и второму, — и тут же, посуровев, добавила: — Сегодня никакой работы, брат. Мы сами с Марвином в лавке разберёмся.

Я понимал, что хотя бы Чай Тишины мне заварить и выпить всё равно придётся, и помедитировать тоже, но вслух прохрипел другое:

— Понял.

А сам, потихоньку