что мое детство было неудачным. Он знает о Дженни. И он знает, что я тревожный контрол-фрик, и что эти черты характера — причина, по которой я продолжаю ставить себя в сетку каждый вечер.

Я жажду контроля, который дает мне эта позиция. Это успокаивает меня. Никто не виноват, кроме меня, когда бросок идет не так — что, я знаю, неправда, но я так это вижу.

— Я не держу над тобой твое прошлое, Джаспер. Это я, как твой друг, обеспокоен. Но как твой тренер? Я злюсь, что ты не раскрыл этого. О чем, черт возьми, ты думал, держа это в тайне?

Я прерывисто вздыхаю, моя усталость просачивается в уголки глаз. Здесь пахнет потом и резиной, и все, чего я хочу, — это быть в безопасности моей машины, сидеть рядом с девушкой, которая носит мою майку и пахнет кокосом.

— Мне жаль. Я приду в сознание перед следующей игрой. Обещаю.

В его глазах сейчас грусть, и он качает головой.

— Джаспер, тебе нужно немного времени. Это нормально — немного времени.

Я морщу нос от его намека.

— Это нормально — немного времени, когда в семье кто-то умер. Бо не умер.

Жалость. Это написано ясно, как день, на лице моего тренера. И я ненавижу, когда меня жалеют.

— Он не такой, Роман. И я не собираюсь вести себя так, как он, пока не узнаю что-то.

Паника просачивается в мой голос. Я звучу безумно даже для себя. Я могу только представить, как я звучу для него.

— Джаспер...

— Нет. Я буду здесь завтра на тренировке и буду готов сыграть в следующей игре. Я буду в форме. Голова в игре.

То, как он качает головой, говорит о том, что он мне не верит.

— Перестань смотреть на меня, как на мертвого оленя на обочине дороги, из-за которого ты грустишь.

— Тебе нужно взять отпуск, Джаспер. Я знаю тебя. Я знаю, как работает твоя голова. И я знаю, насколько близка и дорога тебе твоя семья. Дэймон был прав, семья на первом месте. Хоккей на втором месте.

— Мне не нужно...

— Ты отстранен, — выдавливает он.

Все мое тело напрягается.

— Еще раз?

— Двухнедельное отстранение за то, что не рассказал об этом руководству. В пресс-релизе мы назовем это отпуском.

— Ты, должно быть, шутишь. Я нужен команде! Пресса будет иметь чертовски счастливый день с этим!

Старший мужчина просто крепко обнимает меня, игнорируя мои аргументы.

— Твоя семья нуждается в тебе больше, — ворчит он, крепко сжимая меня. А затем он отстраняется, бросая на меня еще один из тех трагических взглядов. — Пресса уже переживает твой лучший день. Хоккей все еще будет здесь через две недели. Твоя голова не на льду, и она не должна быть там. Оставайся на связи.

А затем он уходит, стуча туфлями по бетонному полу, словно это просто очередной обычный день. Как будто мир не является полным, полным дерьмом.

Как будто один из лучших людей, которых я когда-либо знал, не исчез в каком-то секретном уголке мира, на какой-то секретной миссии, где бог знает, что с ним случилось.

Реальность всей ситуации бьет меня, как сокрушительный мяч в грудь.

Что, если он мертв?

Что, если ему нужна помощь?

И худшая возможность из всех, что, если мы просто никогда не найдем его?

Готовый убраться к черту от всего, я выхожу из дверей в вестибюль. Там фанаты ждут автографов, а зайчики с шайбой ждут броска в игрока.

Но там ждет только один человек, которого я хочу видеть. Красивая девушка в моей майке, которая чувствует себя как дома.

Та, которая почти не отходила от меня больше недели. Мы оба знаем, что она прячется от реалий своей жизни, но и я тоже.

В этом смысле мы родственны, и мы не придираемся друг к другу из-за этого.

Все игнорируются, когда я иду к ней. Я не знаю, кто там или что говорят люди. У меня туннельное зрение, и все, что я вижу, это Слоан.

Я ворчливый и несчастный. Мир темен, но она как луна, когда мы сидели на крыше. Яркая и чистая, проливающая серебристый свет на все, так что я все еще могу видеть, куда я иду.

Ее руки обнимают мою талию, взгляд, который она мне дарит, чистая любовь и поддержка, а затем ее голова опускается мне на грудь.

Утешая меня, не говоря ни слова. Я делаю глубокий вдох ее аромата и закрываю глаза, чтобы оттолкнуть навязчивые мысли, грозящие утянуть меня вниз.

Все в мире кажется неправильным.

Но стоять здесь со Слоан на руках — это правильно.

Глава 8

Слоан

Слоан: Просто пишу тебе привет. Надеюсь, ты добралась домой в целости и сохранности. И напомнить, что я тебя очень люблю.

Вайолет: Я тоже тебя люблю.

Слоан: Я посылаю тебе самые крепкие объятия, Вай.

Вайолет: С ним все будет в порядке. Он должен быть в порядке, верно?

Слоан: Определенно.

Вайолет: Та игра была... уф. С Джаспером все в порядке?

Слоан: Нет.

Вайолет: Ты нужна ему больше, чем он осознает. Не бросай его. Ты его человек.

Слоан: Я не оставлю.

То, как Джаспер сжимает мою руку, когда мы выходим с арены, ощущается по-другому.

Это чувство отчаяния.

Мы не разговариваем. Он просто хватает меня, как будто я плавучее средство, а он оказался в бурном море. Холодный воздух обжигает нас, когда мы идем по парковке, и я чувствую себя нелепо рядом с ним.

Я в рваных джинсах и свободной майке, а он выглядит как секс в костюме, дополненный щетиной на подбородке и волосами, немного длиннее сзади, так что они вьются вдоль затылка.

Он хорошо отвлекает от телефона, который прожигает дыру в моей сумочке из-за количества пропущенных звонков и сообщений, которые он вмещает. Я иногда открывала его и тут же убирала его.

Массовое сообщение, которое я отправила всем, чтобы сообщить, что я в безопасности, но решила уехать из города, вызвало множество реакций.

Все, от «ты, детка, повзрослей и встреть ответственность», до совершенно очаровательного «возвращайся домой и перестань позориться» от Стерлинга.

Я ответила слишком милым «иди на хер» и с тех пор не сказала ему ни слова.

Больше никогда не заставайте меня жить в этом пентхаусе. Я веду себя по-детски? Прячусь от своих обязанностей? Я имею в виду, да. Но чем больше времени у меня уходит на то, чтобы подумать обо всем, что привело меня сюда...