укатан и две кобылы несли сани легко и быстро. Но под вечер устали. Лошади уже не шли прежним ходом. Нечай ругался на каждую кочку, будто дорога нарочно пыталась испортить ему сбрую. Буряй почти не говорил и держал руку у бока, но после обновления перевязки уже не морщился на каждой кочке. Ждан впервые за день замолчал так надолго, что Буряй спросил, не заболел ли он.

В первом пути я шёл лесом, обходами, через снег и бурелом. Двадцать вёрст в день тогда казались удачей. Почти три недели ушло на дорогу, которая теперь, по-хорошему, могла занять дней пять-шесть.

Деревня, к которой мы подъехали уже в сумерках, встретила нас собачьим лаем и закрытыми воротами. Не большая: два десятка дворов, бани у овражка, крыши под снегом, дым над трубами. Люди выглядывали из-за плетней, но близко не подходили.

Крестьянин, открывший нам после долгого лая, смотрел не на монеты, а на мои руки и лицо. Я прямо чувствовал, как его взгляд пытается забраться мне под одежду.

— В избу не пущу, — сказал он сразу.

— Баня есть?

— Есть.

— Нам подойдет. За гривну пустишь?

Он сказал что хочет две, а за то чтобы обиходить кобыл, потребовал еще одну.

Ждан открыл рот. Буряй толкнул его локтем. Я молча отсчитал медяки, набрал ими три гривны и сунул жадине. Это была почти половина всех моих денег. Оставалось еще три гривны серебром и полторы медью.

Крестьянин взял, внимательно пересчитал и посмотрел на меня уже с меньшей неприязнью.

— Лошадей к заднему плетню, там сарай. Сейчас сына кликну, он ими займется.

— Я сам! – заявил Нечай. – Верни гривну!

— Ага, сейчас! Договор дороже денег. И шуму тут не надо. У меня маленькие дети спят уже и жена на сносях.

— Шума не будет, - пообещал я.

Он усмехнулся, глядя на Буряя.

— С таким-то?

— Я тихий, — сказал Буряй. – Особенно, если хозяева не наглеют и лишних денег не требуют.

Крестьянин посмотрел на него с опаской, отсчитал полгривны и сунул мне назад.

— Вот. Раз ваш конюший сам будет лошадей распрягать да чистить – так будет честно. А половину возьму за сарай, сено и овес.

- Что-то овес нынче дорог, - заметил Ждан, но крестьянин сделал вид, будто не услышал.

Баня стояла за двором, ближе к оврагу. Низкая, тёмная, с закопчённым потолком. Пахло старым паром, мокрым деревом, золой, кислой одеждой и человеческим теплом, которое давно ушло, но ещё держалось в стенах. Для нас это оказалось почти роскошью.

Нечай сначала занялся лошадьми, Ждан ему помогал, а мы с Буряем смотрели. Он – потому что бок еще беспокоил, а я потомуц что вообще не знал, как правильно распрягать лошадей, снимать сбрую, обтирать и делать все прочее. Оказалось, и просто и сложно одновременно.

Буряй осторожно вытянулся на лавке и сделал вид, что не вздохнул от облегчения. Ждан оглядел закопчённые стены бани.

— Баня без пара — это не баня. Это мокрый сарай. Интересно, а когда здесь не парятся, баннику холодно?

— Спи, — сказал Буряй.

— Не могу. Я оскорблён. Нас в дом не пустили, деньги взяли, так еще и еду до сих пор не принесли.

В этот момент дверь бани распахнулась и в нее заскочил пацаненок возраста Нечая с узелком в одной руке, кувшином молока в другой и в огромномдля него тулупе.

— Вот! Мамка вам собрала. Сказала, утром блины будут, а это так, повечерить.

— Передай своей матушке нашу благодарность и поклоны, - сказал я и парнишка ускакал.

— Вот, это уже дело, - сказал Буряй и резко встал с лавки. Сморщился.

— Сейчас поедим и сызнова мазь наложу, - заявил Нечай.

На этот раз Буряй спорить не стал.

Утром, поев горячих и очень вкусных блинов с медом, я пошёл искать старосту.

Староста оказался сухим мужиком с седыми бровями и руками, на которых старые шрамы белели даже сквозь загар. Говорил он скупо, даже меньше и более весомо, чем Молчан. В избе у него пахло дымом, крупой и кожей. На стене висел старый щит с настоящим умбоном, слишком потрёпанный, чтобы быть украшением, и слишком чистый, для просто забытого там давным-давно.

Он заметил, куда я смотрю.

— Не продаётся.

— Я и не спрашивал.

— Я вижу, что собираешься.

— Тогда, по чем?

— Не по твоим деньгам, по тебе сразу видно.

Я невольно усмехнулся. Он тоже растянул губы под седой бородой, но быстро и не весело.

— Постой оплатил? — спросил он.

— Конечно, еще вечером, хозяину. Ты мне можешь рассказать, что здесь вокруг и как лучше путь строить?

— Садись, - онн кивнул на лавку. - Только если про лошадей, овёс и дорогу до ближайшей деревни — это к Фомке. Он у нас тут первый болтун, ему только в радость будет. А у меня других дел полно.

— Мне не до ближайшей. К Мерову как удобней добраться?

Староста ответил не сразу. Сел напротив, потер колено, пошевелил усами, будто подбирал правильные слова.

— К Мерову сейчас все дороги плохие.

— Мне нужна та, где меньше застав. Пусть и не прямая.

— Путник спрашивает, где корчма, купец — где мост цел, вор — где стража пьяная. А ты сразу про заставы. Прячешься от кого?

— Нет. Просто денег очень мало, а на заставах… ну, сам знаешь.

— Знаю, - серьезно кивнул староста. – Тогда хорошо подумать нужно…

За стеной кто-то колол дрова. Удар, пауза, удар. Нечай во дворе что-то бормотал лошади. Ждан пытался разговорить хозяйскую собаку и, судя по рычанию, учил ее материться.

Староста посмотрел на мою сулицу. Потом на лицо. Потом чуть ниже, туда, где под одеждой прятался знак. Он не мог видеть метку, но я чувствовал, он уже все понял.

— Лицо у тебя хлопотное, — сказал он. – Про него уже спрашивали. И не раз.

— Лицо, как лицо. Обычное, таких везде полно.

— Ну да, ну да... – покивал староста. – Ну ты хоть бороду отпусти… Или повязку на глаз нацепи. А то не ровен час, тебя перепутают с кем. А перепутав – снимут твое лицо вместе с головой. По ошибке.

Я не ответил, но совет запомнил. Староста встал, подошёл к очагу, взял обугленную щепку и немного подержал её в пальцах.

— Я старый, но не