— Тайная советница Анна Францевна Адельсон. С воспитанником Арсением.

Гул в зале стих. Всего на полсекунды: как будто кто-то выключил звук, а потом включил обратно.

И в эти полсекунды десятки взглядов из зала обратились в нашу сторону. Я не видел их по отдельности, но чувствовал кожей. Будто десятки иголок одновременно кольнули меня.

Старуха с лорнетом у дальней стены. Толстый офицер в синем мундире с медалями, замерший с бокалом у губ. Барышня в светлом платье, прикрывшая лицо веером, но смотрящая поверх него. Кадет, обернувшийся всем корпусом. Седой господин у ломберного стола, отложивший карты.

Гул вернулся.

Анна Францевна едва шевельнула губами:

— По верхней линии стен. Не встречайте взгляд. Идемте.

И повела меня в зал.

На середине пути я опустил глаза к ее плечу. Она еле заметно одобрительно кивнула — даже не мне, а себе самой.

Мы шли по аванзалу, и расступающаяся толпа на ходу сливалась обратно за спиной — как вода за лодкой.

Анна Францевна повела меня в глубь зала.

Мы шли мимо лож, мимо ломберных столов, где старики уже сидели с картами в руках, мимо группы дам, которые при нашем приближении замолкли и сделали вид, что любуются букетом в высокой вазе. За спиной у одной из них хихикнула барышня — коротким придушенным звуком. очевидно, глядя на нас. Я не повернул головы.

В дальнем конце зала, у стены, стояла изразцовая печь.

Старая, голландская. Высокая, до самого потолка, выложенная синими и белыми изразцами с пасторальными сценами — пастушки, овцы, ангелочки с лентами. От печи тянуло сухим, ровным жаром.

Перед ней стояло кресло.

Высокое, тяжелое, с резными подлокотниками. На сиденье — подушка темно-вишневого бархата. В кресле — фигура.

Княгиня.

Маленькая, сухая. В черном платье из плотного матового шелка — без украшений, без узоров. Только у самого горла поднимался высокий белый кружевной воротник, прикрывавший шею до подбородка. Седые волосе ее были тщательно убраны, ни единой выбившейся прядки. Руки сложены на коленях — тонкие, в выступающих венах, с одним крупным перстнем на безымянном пальце правой. Камень в перстне — темно-зеленый, мутный.

Я скользнул взглядом по лицу — желтое. Прозрачная, натянутая кожа, как старая бумага. Морщины не глубокие, а мелкие — паутина, в которой видны все жилки. Губы тонкие, поджатые.

Глаза.

Я застыл.

Глаза у нее были не старые. Светло-серые, ясные, без слезной пелены и без той замутненности, что обычно бывает у людей за восемьдесят. Молодые глаза.

И они смотрели прямо на меня.

Анна Францевна остановилась за три шага от кресла.

И поклонилась, а следом и я. Выпрямился.

Княгиня молчала.

Я задержал взгляд на ее плечах. Не поднимал.

Тишина растянулась. Где-то в стороне продолжал гудеть зал. Пахло лавандой и пудрой — от нее, от княгини.

Пять секунд. Семь. Десять.

Она меня изучала.

«Не моргать, — мысленно повторил я себе. — Не дергаться».

— Поднимите глаза, юноша.

Голос был сухой, ровный. Не приказ. Но и не просьба.

Я повиновался.

И встретил ее взгляд.

В этих глазах не было ни любопытства, ни презрения, ни доброты, одна только оценка — холодная, четкая, спокойная. Как у мясника на туше. Не злая. Просто взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и не находить в них ничего нового для себя.

— Так это вы, юноша, спасли в метель младенца.

Голос ее был тих. Но он шел прямо мне в голову. У старых это бывает.

— Так получилось, ваше сиятельство.

Княгиня помолчала. Чуть наклонила голову.

— Так получилось, — повторила она медленно, словно пробуя ответ на вкус. — Хороший ответ. Скромный.

Перевела взгляд на Анну Францевну. Несколько секунд смотрела без выражения, пока моя благодетельница стояла, опустив глаза. Я скосил взгляд — и увидел, как у нее дрогнули пальцы. Едва заметно. Перчатка чуть смялась на сжатом кулаке.

Княгиня снова повернулась ко мне.

— Запомните, юноша. Общество не любит тех, кто слишком много делает руками. Делать должны руки слуг. Думать — голова господина. Запомнили?

— Запомнил, ваше сиятельство.

— Ступайте к молодежи.

И все.

Княгиня отвернулась к Анне Францевне, как будто меня уже не было в зале.

Я еще раз поклонился и сделал шаг назад. Потом еще один. На третьем шаге Анна Францевна, не глядя в мою сторону, едва слышно:

— Идите.

Я развернулся и пошел.

Двенадцать секунд. Я мысленно отсчитал. Двенадцать секунд аудиенции. За это время решилось — впускают меня в этот зал или нет.

«Прогнала, — отметил. — Вежливо, но прогнала. Не понравился».

Я шел через зал. Толпа снова расступалась. Но уже по-другому — я чувствовал. Меня впустили. Не приняли — впустили. Это разные вещи.

«Меня вместе с Анной Францевной впустили».

Я остановился у мраморной колонны, чтобы перевести дух. Сделал вид, что разглядываю лепнину.

И в эту секунду меня накрыло.

Не страх. Не злость.

Понимание.

Я тут фигура.

Не игрок.

Меня сюда поставили. Меня двигают. Решают за спиной. И сегодня, и завтра, и все то время, пока я здесь, в их зале, в их фраке, в их игре.

Воротник давил на горло еще сильнее. Я сглотнул — тяжело, через силу. В груди стало пусто и холодно.

Так быть не должно!

Вдох, выдох!

Они трупы, мертвецы. Они сами подписали себе приговор, не зная об этом. Сколько времени осталось этим праздникам? Их миру? Пятнадцать, двадцать лет?

Вдох выдох!

«Они хотят игру, так поиграем!»

Я медленно, не поворачивая головы, скользнул глазом по залу. У дальнего окна заметил кружок из четверых. Однобортный мундир из темно-зеленого сукна с золотыми галунами и обшлагами и черные брюки. Высокие воротники. Пажи. Высшая каста, как сказала Анна Францевна. Стоят отдельно, плечом к плечу, никого к себе не подпускают.

Левее — ломберный стол. За ним и вокруг плотная стайка темно-зеленых мундиров. Красные суконные погоны с желтой единицей горят в свете. Первый корпус. Позы уже расслаблены. В белоснежных перчатках зажаты тонкие ножки хрустальных фужеров. Оживленный шепот. Один, с непослушным вихром, увлеченно жестикулирует, едва не расплескивая шампанское. Остальные слушают.

Между этими двумя группами — две стайки барышень. Одна — у вазы с пальмой, тише, с веерами. Другая — ближе к ломберному, шепчутся и поглядывают на кадетов.

У дверей, поближе к выходу, гимназисты. Скромнее всех, в синих мундирах с серебряными пуговицами. Стоят молча, переминаясь.

«Расклад понятен», — отметил я мысленно.

И в этот момент боковым зрением уловил движение. От ломберного стола ко мне чуть