сказали хорошо. Я бы этому человеку даже руку пожал, если бы знал, кто это.

Граве сначала не понял.

У него на лице мелькнуло почти комичное недоумение. Платье? Какое платье? Лицо стало как у пса, которому хозяин вместо «голос» сказал «вальсируй».

Потом дошло.

Лицо пошло белым, потом красным и сразу обратно белым.

Один из пажей у окна медленно открыл рот и тут же спохватившись закрыл.

Седобровый банкомет хмыкнул и покосился на Граве.

Круглощекий сидел с лицом человека, у которого только что в супе обнаружилась мышь. Третий, что сзади, застыл, потом тихо-тихо отступил на полшага назад. Уже не пристяжной, а на старте.

Граве наконец-то обрел способность говорить, хотя и с придыханием, как будто только что бежал:

— Господин Тропарев. Это… это невозможно. Это против чести.

Я молча смотрел, не отвечая.

Граве добавил, уже громче, для зала:

— Откуда сироте знать офицерскую честь? Желание… недостойно. Я отказываюсь.

«Вот и зашел, кадетик. Сам зашел. Я тебе даже двери открывать не стал — ты сам в нее с разбегу».

Я подержал паузу еще. Потом чуть повел плечом.

— Я, господин Граве, сирота. И в вопросах чести, видно, не силен. Но получается, ваша честь дозволяет от карточного долга отказаться. Так она урона не понесет?

У старика-зрителя поджались губы. Другой кивнул сам себе. Лиза прикрыла рот ладонью — не веером.

Полковник с медалями обернулся к стоящему рядом штатскому и негромко сказал ему пару слов — тот в ответ кивнул. Что они там обсуждали, я не разобрал, но повернулись оба после этого ко мне. И смотрели уже без улыбок.

Граве хотел ответить. Открыл рот. Закрыл. Видимо, готовил ответ. Вот только правильного и легкого не было. Пат!

«Я отдам деньгами»? Желание не деньги, и все за столом это знают.

«Желание оскорбительно»? Карточный долг есть карточный долг — оскорбительность не отменяет обязательности, иначе нечего было соглашаться.

«Вызываю на дуэль»? Даже не смешно.

Круглощекий наклонился к плечу Граве, быстро зашептал, я расслышал лишь отдельные слова.

«Потом… исполняй… иначе все».

Граве сглотнул. Впился в меня взглядом Кадык дернулся.

— Хорошо, — выдавил он, и тут же у него расширились глаза, и кадет добавил: — Господин Тропарев. Прошу позволения отыграться.

«А, ну еще бы. Конечно. Отыгрывайся, родной. Бубновая колода нас всех еще накормит».

Я не торопясь склонил голову.

— Партию на отыгрыш — пожалуйста, господин Граве. Но позволю себе уточнить, во избежание недоразумений. Чем же вы решили отыграться?

Граве скривился.

— Ваша ставка, господин Граве?

Он медленно стянул с правой руки перстень.

Массивный. Темное золото, прямоугольный черный камень — оникс, скорее всего, либо гематит. По ободу мелкое гравированное клеймо — с моего места не разобрать. Снимался туго.

Положил на сукно.

Звук получился мягкий, но в этой тишине прозвучал оглушительно, будто манета стукнула о дно колодца.

Старик в темно-синем сюртуке подался вперед. Сказал негромко, но так, чтобы услышал первый круг:

— Семейный перстенек.

Это уже была другая ставка.

Седобровый перевел взгляд на меня:

— Ставка господина Граве — родовой перстень. Оценим в семьсот рублей. Принимаете?

«Семьсот. Значит, реально тысяча. Но Граве сейчас не торгуется — ему хоть что-то весомое надо поставить».

Я ответил ровно:

— Принимаю оценку. Но у меня с собой нет семисот.

«Нет с собой семисот» — формула, оставляющая в воздухе вопрос, есть ли у меня семьсот где-нибудь еще. Зал ее поймал — у двоих в первом круге чуть напряглись плечи.

— Готовы предложить эквивалент? — Седобровый обвел зал глазами.

Я молчал и думал, как уже мне выкрутится.

Старик в синем сюртуке подсказал:

— У юноши, кажется, часы.

«Спасибо, дедушка. Ой, спасибо. Я и забыл о них».

Я медленно опустил руку к жилетному карману и достал часы. Те самые, которые Паланто перелицевал. Отцепив цепочку, положил их на сукно рядом с перстнем. Откинул крышку — короткий, тонкий щелчок.

Циферблат — белая эмаль, тонкие черные римские цифры, золотая секундная стрелка. Под двенадцатью — мелкое клеймо: «Буре, Санктъ-Петербургъ».

Мой визави на полсекунды задержал взгляд. Не на циферблате — на крышке. Оценивающе.

И вернулся к колоде.

— Часы оценим в пятьсот, — произнес седобровый, словно ничего и не было. — Принимается, господа?

— Принимается, — буркнул Граве не глядя.

Я кивнул и, достав деньги из кармана, положил к часам двести рублей. Ставки сравнялись.

Свет чуть мигнул, и стало темнее — пара свечей догорела. Кто-то из лакеев бесшумно подошел сбоку, заменил. Огонь дернулся, выровнялся.

Седобровый взялся за колоду и принялся тасовать так же лениво.

«Та же рука. Та же колода. Никто ее не менял. Это шанс».

Я мысленно пересчитал.

«Туз бубен я вытянул в первой. Ушел в сброс. Остались три туза. Король бубен не выпадал. После всех конов мелочи и первой партии он должен был оказаться в верхней трети. Если съем пойдет мелкий, останется там же или чуть глубже».

Сказал ровно:

— Козырная масть — снова бубны, господа.

Седобровый поднял глаза:

— Не возражаете против повтора? — обратился я к кадету.

— Не возражаю, — дернул плечом Граве.

Тасовка. Один раз. Колода легла на сукно.

Снимал теперь сам Граве. Размашисто и сверху. Уверенно.

«Мелкий съем. Король в верхней трети, чуть глубже. Двадцатая сверху примерно».

Я протянул руку.

Тянул уже не как любитель — тверже. Дергать второй раз подряд с той же робостью было слишком наигранно. Заметили бы.

Отсчитал пальцами. Подцепил. Положил перед собой рубашкой вверх.

Граве дернул свою — сразу же, сверху и бросил перед собой.

— Открываемся, — негромко уронил седобровый.

Я перевернул. Дама. Бубновая. Козырь.

Граве перевернул. Дама. Пиковая.

«Не король, но очень даже ничего. Мой фарт», — промелькнула мысль.

Зал не выдохнул.

Зал молчал.

Двух выигрышей подряд никто не ждал. Даже скрипки замолкли на полтакта — будто капельмейстер обернулся и тоже посмотрел.

— Господин Тропарев. — Седобровый произнес ровно, как и в прошлый раз. — Партия ваша.

И тут вновь раздались хлопки, уже увереннее и звучали куда дольше, чем в прошлый раз.

Я кивнул, принимая похвалу, но внутри была только усталость. Сначала я взял перстень — двумя пальцами, без жадности, и сразу убрал во внутренний карман — к деньгам.

Часы вернулись в жилетный. Крышка тихо щелкнула. Седобровый на этот звук головы не повернул: даже слишком демонстративно не повернул.

Я не торопясь сел поудобнее. Стул чуть скрипнул. Я мысленно посчитал — за весь вечер этот