стул скрипел уже четвертый раз. Все четыре — подо мной.

И вот тут меня и накрыло.

Это было не торжество и не облегчение. Меня приняли.

Час назад я был просто сиротка, на которого смотрели как на ярмарочную диковину. Сейчас я — игрок, который взял партию. Сирота, который предъявил счет за оскорбление! Зал это понял еще в первой партии. Во второй — закрепил.

Это другая категория. Меня теперь будут звать. Не на близкие столы — на дальние. Но звать. Кивать при встрече. Здороваться.

«Приняли. С оговорками, но приняли».

Оговорка была простая. И, по совести говоря, справедливая.

Они никогда не забудут, кто я.

Я даже усмехнулся внутри.

«Тот самый сиротка с младенцем. Надо записать в собственные победы сразу под надписью „его ищет полиция“».

Скрипки заиграли громче. Полонез сменился на что-то легкое, проходное. И понеслось. Где-то в дальнем углу засмеялись — открыто, в голос.

«Видимо, скоро танцы».

Граве сидел белый. Ровно белый, без пятен. Желвак ходил без остановки. Руки лежали на сукне ладонями вниз — пальцы подрагивали.

Старик в синем сюртуке медленно качнул головой. Не в осуждение игры — в осуждение того, как Граве за нее держится. Он проиграл некрасиво.

Полковник с медалями обернулся ко мне и чуть кивнул. Седой господин в синем сюртуке подошел сам — встал за плечом, не наклоняясь, не представляясь:

— Чисто сыграно, юноша.

И отошел.

«Кто он — не знаю».

Граве рывком поднялся, отчего надсадно скрипнул стул. Короткий формальный поклон — больше залу, меньше мне. И сквозь зубы выдал:

— Желание ваше будет исполнено, господин Тропарев.

Я кивнул, ничего не сказав.

Круглощекий поднялся, подхватил Граве под локоть — мягко, но не выпуская. Третий дружок собирал свои деньги, делая вид, что он тут совсем ни при чем.

Они вдвоем прошли через зал к боковой двери. Не быстро — Граве не позволял себе торопиться.

Звягинцев и другие кадеты остались, не последовав за своими.

Я расправил плечи. Перчатки на руках одернул — медленно, по пальцам. Демонстрация спокойствия, на которое внутри я сейчас был способен с большой натяжкой.

Поднявшись со стула, сделал три шага в сторону колонны. Той, у которой стоял до подхода Граве.

Воротник снова начал давить. Передых был коротким.

«А вот сейчас бы воды. Просто воды».

Звягинцев отделился от стола первым.

Не сразу — выждал секунд пятнадцать. Чтобы не выглядело так, будто он бежал. Подошел ровно.

— Господин Тропарев.

— Господин Звягинцев.

Он сделал полшага ближе

— Я учился играть у дяди по матери. Видел всякое. Чистый расчет.

«Не лезь с похвалой в лоб, кадетик».

Я кивнул:

— Бывает удача.

Уголок губ у Звягинцева мельком приподнялся. Понял: не позволю себя похвалить открыто.

— Бывает, — согласился он. Помолчал. — Граве вам этого не простит.

— Знаю, я тоже.

Звягинцев вскинул бровь, но промолчал. Потом мотнул подбородком в сторону противоположного крыла зала — туда, где у дверей в малую гостиную стояла небольшая группа молодых мужчин в мундирах, принадлежности которых я еще не успел разобрать.

— Видите, господин Тропарев? Юнкера и гардемарины.

Я посмотрел. Их было семеро: двое в черных морских мундирах с золотыми якорями на воротниках, пятеро в форме, которую я опознал не сразу — Николаевское кавалерийское, что ли. Стояли свободно, со стаканами в руках и в окружении дам. Одна из девушек что-то говорила юнкеру, и тот наклонял голову так, как делают, когда тебе уже можно. Гардемарины открыто смеялись

В этот момент к нам подошло еще пара кадетов, а Звягинцев продолжил:

— Их зовут охотно, — обронил он ровно, без видимой зависти, но видно было, что его это задевает. — Почти офицеры. До производства год, иногда меньше. На любом приличном рауте им рады. Танцуют, играют. Маменьки с дочерями их ловят.

Один из его товарищей — тот, что недавно кусался с пажом, — добавил, понизив голос:

— Маменьки прицельно ловят. Жалованье поручика — это уже мужчина в доме. А лейтенант флотский — так и подавно. У них и форма понаряднее, и виды на капитанство, и стол адмиральский когда-нибудь. А у нас что? Пехотные погоны через полгода, гарнизон в Тверской губернии, жалованье — сорок рублей и оклад харчевой.

Звягинцев усмехнулся уголком губ. Смешно ему не было — но лицо удержал.

— Нас, кадетов, конечно, тоже зовут. Но реже. И не везде. Бал у Мещерских — это вообще-то праздник. Не молодежный, конечно — какой тут молодежный, седина к седине, — но все ж зовут. Граве вон даже отец на этот раут специально командировал. Знакомства, говорит, заводи.

Третий кадет хмыкнул:

— Завязал. На всю жизнь.

Звягинцев перевел взгляд обратно на меня.

— Я к чему говорю-то, господин Тропарев. Вы сегодня вошли — и сразу за стол. С Граве, с седобровым. А мы вот стоим уже час, и до нас ни одна порядочная мамаша еще не доползла. — Он повел плечом. — Не обижайтесь на нас, что лезли. У кадета на рауте выбор небогатый. Либо в карты, либо в дураках стоять.

«Эх, родной. Если бы ты знал, как я тебя сейчас понимаю. Я тоже сюда вошел — и сразу за стол. Только у меня выбор был еще хуже. Я выбрал стол. Кажется, зря».

Но ответил ровно:

— Не обижаюсь.

Звягинцев кивнул. И — что меня окончательно убедило, что парень не безнадежный — добавил:

— А Граве… Граве сам зашел. Никто его не толкал.

Сказано было тихо. Но не для меня — для своих. Чтобы знали: Звягинцев своего не выгораживает, если свой дурак.

«Молодец, кадетик. Будет из тебя толк. Если до второй мировой доживешь — а ты, может, и доживешь».

Один обмен — и больше ничего. Это он уважил. Не полез с продолжением. Чуть отступил в сторону, но не ушел — влился в новое кольцо, что собиралось у колонны.

К нему подтянулись двое товарищей. Один поправлял аксельбант, второй держал бокал. Оба смотрели на меня уже не как на приютского, а как на новенького, которого, возможно, придется принять.

И тут я краем глаза заметил движение от окна.

Один из пажей отделился от своих. Тот самый, с надменной губой. Пошел лениво, как бы случайно, к колонне.

Остановился чуть в стороне от кадетского кольца. Не вошел, но обозначил себя. Мне не кивнул, не представился. Стоял с бокалом, смотрел на сукно ломберного, будто его сюда привела пустая случайность.

Кадет рядом со